К телятнику Агафья Матвеевна пришла затемно, первой, как приходила всегда. Отвалила примёрзшую за ночь жердину, вошла, тронула ладонью подстилку под ближним телком — сухая, вчера сама перетрясла. Прошла вдоль загородки, пересчитала глазами, все ли на ногах, поправила поилку, что телята сдвинули к стене. Спина с холода не гнулась, она подождала, покуда отпустит, и взялась за вилы. Резку принесла с вечера, чтоб с утра не бегать, разложила по кормушкам поровну, придержала того телёнка, что вечно лез вперёд, дала слабому добрать. Управилась и тогда уж пошла в избу греть руки.
В бригадной избе топилась печь. Дуся сунула в устье два полена, повесила над шестком свои рукавицы и Агафьины — обе намокли, пока шли низом, где с ночи стояла вода.
— Опять низом шла? — Агафья обмела веником валенки у порога, села к огню.
— А где посуху нынче. Тропу развезло, по мостку боязно. — Дуся подвинула ей скамейку ближе к печи. — Гришка вон тоже низом бегает. В школу на усадьбу — не ближний конец, туда да назад целый день по грязи. Стояла б бригада поближе к центру, парень бы к урокам сухой садился, а не портянки под партой выжимал. И нам всем полегче.
Агафья повернула рукавицы к жару другим боком и ничего не сказала. Про усадьбу она думала своё, но в слова не переводила: не её то дело, где бригаде стоять, а телят и тут, и там кормить надо.
Со двора послышалось, как Федот Степаныч выводит мерина из конюшни. Гнедой упирался, мотал башкой, тянулся назад к сену.
— Куда пятишься, лешак. — Федот придержал его под уздцы, потом заглянул в избу через порог. — Дусь, молоко нынче кто повезёт — ты или я? Дорогу вовсе развезло, вчера телега по ось села, вдвоём с Гришкой выпихивали.
— Тебе везти, Степаныч. У меня телята непоеные, до обеда не отойду.
— То-то и оно, что мне. — Он бросил на спину мерину дерюжку, затянул чересседельник. — Вот ты говоришь — ближе к усадьбе, детям легче. А ты дальше носа погляди. Уберут отсюда бригаду — куда зимой молоко денем? На санях через перелесок, кругом, а ляжет оттепель — по воде поедешь? Тут изба под боком, печь, лошадь в тепле: обогрелся, запряг, отвёз. А оттуда всё гонять — и коня загубим, и молоко скиснет, покуда до сливпункта дотащишь.
Дуся не ответила, взяла подойник и пошла к телятнику. Там она пристроила подойник меж колен и стала доить. Телятник за лето подлатали сами, меж делом, без наряда: проконопатили стены, перебрали крышу, где текло, натаскали сухой соломы на зиму — чтоб телёнок эту зиму пережил. Федот постоял, поглядел на небо, на разбитую колею у ворот, где стыла бурая вода, и повёл мерина к подводе.
***
В конторе на усадьбе было тепло и сухо. Нина Лоскутова сидела у окна и переписывала набело справку по дальнему участку: работников — восемь, из них двое пожилые; строения ветхие, требуют ремонта; дорога в распутицу непроезжая; содержание участка обходится хозяйству дорого.
Всё было верно. Нина сама выросла в той бригаде.
За строкой «строения, требующие ремонта» стоял телятник, где Агафья Матвеевна своими руками перетряхивает подстилку, чтоб телёнок не лёг на сырое. «Дорога, непроезжая в распутицу» — это мосток, на котором Нина девчонкой замирала над чёрной водой, покуда кто из старших не подаст руку. А за сухим словом «участок» была печь, у которой она сушила варежки, и лавка, где теперь Гришка бросает школьную сумку.
Перо остановилось над строкой. Нина подняла глаза на карту.
На стене висела карта колхоза. Дальний участок стоял на ней с самого краю, у обреза бумаги — кружок, ниточка дороги, мелкие буквы. Отсюда, из натопленной конторы, он и был всего только кружок на краю.
— Нина, чернила разведёшь. — Клавдия Петровна не подняла головы от счётов. — Перо над листом на весу держишь. Капнет — весь набело сызнова переписывать.
— Дописываю, Клавдия Петровна.
— И про ремонт не размазывай. Начальству длинно ни к чему. Раз написала «ветхие» — и довольно, а от себя не прибавляй.
Степан Григорьевич стоял у карты, заложив руки за спину. Он глядел на неё давно, ещё прежде, чем Нина села за справку.
— Восемь человек, — сказал он, не оборачиваясь. — На восемь человек — изба, телятник, конюшня, мерин, две подводы. И дорога, которую каждую весну гатим сызнова. Каждую весну, Клавдия Петровна, одна и та же морока.
— Известное дело, Степан Григорьевич.
— Технику туда не загонишь — вязнет по брюхо. Плотников на ремонт посылай за десять вёрст да корми их там неделю. А в районе с меня надои спрашивают и план, а не мои версты по грязи считают. — Он потёр висок ладонью, отошёл от карты к столу. — Свести бы всё к усадьбе, к одному месту. И людям к центру ближе, и хозяйству дешевле. Одна эта изба заботы в год стоит, как половина фермы, а даёт с гулькин нос.
Нина обмакнула перо и не написала.
— А молоко зимой оттуда как возить, коли избу закрыть? — Она положила перо. — По санному через перелесок круг немалый. Федот Степаныч сказывает, скиснет, покуда до сливпункта довезут.
Степан Григорьевич повернулся, поглядел на неё без укора.
— Вот и посчитаем, как возить. За тем и справка пишется. — Он помолчал. — Ты, Лоскутова, оттуда родом, тебе там всякий брод знаком. Оно и к делу. Только хозяйству от твоих бродов не легче, ему версту подавай короткую.
— Твоё дело, Нина, набело переписать, — сказала Клавдия Петровна, не отрываясь от счётов. — А считать да решать другие станут.
Нина дописала: «строения ветхие». Буквы вышли ровные, одна к одной. Она подула на строку, чтоб не смазалась, и опять глянула на карту — на кружок у самого края бумаги.
***
Гришка пришёл из школы, когда уже темнело. Скинул у порога сапоги, облепленные глиной по самую щиколотку, приткнул их к печи и бросил сумку на лавку.
— Опять на мостке жерди считал? — Федот сидел в углу, чинил при лампе хомут.
— Считал. Одна целая осталась, другая треснула поперёк, я вчера ногой попробовал — играет. — Гришка стянул мокрый носок, повесил рядом с рукавицами. — Там если низом, где ольшаник, посуху пройти можно, только знать надо, куда ногу ставить. За кустом брод мелкий, я летом мерил. Кто не знает — искупается.
— То-то что знать. — Федот продел ремень в пряжку, подёргал — держит ли. — Резки телятам натаскаешь? Агафья одна не наносится.
— Натаскаю. — Гришка глянул на него сбоку, но не встал. — Дядь Федот, а правда, что нашу бригаду с карты сотрут?
Федот отложил хомут.
— Это кто ж тебе такое сказал?
— У школы бабы судачили. Будто участок дальний, держать его колхозу накладно, вот и сведут к центру. — Гришка сел на лавку рядом с мокрой сумкой. — А как это — сотрут? Она ж вот она, бригада. Изба, телятник, лошадь, вы все тут. Куда ж она с земли-то денется?
— С карты сотрут — это на бумаге чиркнут, — сказал Федот. — А телята и с бумагой, и без бумаги есть просят. Ступай уж, натаскай, покуда без тебя не поужинали.
Гришка ухватил охапку резки и понёс к телятнику. Агафья Матвеевна разбирала под фонарём сено, откладывала прелое в сторонку.
— Тёть Агафь, а ты слыхала, нет? Про бригаду-то.
Агафья не разогнулась.
— Слыхала, не слыхала — тебе што. Ты вон сено гляди. Прелого телёнку не суй, брюхо схватит, потом ночь с ним не спи.
— Так сведут же нас, говорят.
— Мало ли что говорят. — Она отбросила бурый клок. — Говорят — пущай. А телята есть нынче просят, не завтра. Держи фонарь ровнее, не пляши.
Гришка держал фонарь ровно, и они вдвоём перебирали сено, откладывая прелое, покуда телята тыкались мордами в жердину и тянулись к свежей охапке.
***
Назавтра справка была готова начисто. Нина промокнула последнюю строку, подровняла лист и положила перед председателем. Степан Григорьевич пробежал его глазами сверху донизу.
— Так. Коротко, ясно, по делу. С этим и в район не стыдно.
Он ещё держал лист, когда дверь стукнула и впустила со двора сырой холод. На пороге стоял Мишка-возница, в мокром до плеч ватнике, с кнутом в руке.
— Приехал, — сказал он. — Ревизор. Я его от станции вёз, на усадьбе высадил.
В конторе стало тихо. Клавдия Петровна отложила счёты. Степан Григорьевич опустил справку на стол, оправил пиджак.
— Когда высадил?
— Да только что. В правление пошёл, я и распрячь не успел.
Председатель глянул на карту, потом на Нину.
— Набело всё?
— Всё, Степан Григорьевич. Готово.
— Добро. — Он повернулся к Клавдии Петровне. — Бумаги по дальнему участку собери в отдельную папку да наверх положи. Спросят — чтоб под рукой была, не рыться при человеке.
Клавдия Петровна собрала листы по дальнему участку в отдельную папку и положила её поверх прочих. За стеной, в правлении скрипнула половица кто-то шагал в их сторону.
Степан Григорьевич поднялся, оправил пиджак. Нина подняла голову.
Дверь конторы отворилась.