Выписали Алю в мае. А Катерина приехала в деревню с дитём лишь летом. Ясно – Аля намывала и натирала перед ее приездом дом.
И все равно Катерина была недовольна. Она считала, что сделали рабочие в доме мало, еще как-то не так встретил ее Миша, а еще, как выяснилось потом, поссорилась она перед отъездом со своей матерью.
Однако, жизнь потихоньку налаживалась. Мальчика назвали Димой. Был он беспокойный, ночами не спал, будил всех. В четыре забирала его Аля – давая невестке поспать, управлялась с хозяйством вместе с ним. С детьми Аля справляться умела.
Сейчас Катерина была ей благодарна. Отношения их стали ровнее, не дружескими, но этакими сотрудническими. Понимала Катерина, что Аля, как тягловая лошадка, большую часть хозяйства тянет на себе.
Темные мысли Али мало-помалу стало разносить, и она теперь уже по-иному, без прежнего отчаянья смотрела на свою дальнейшую жизнь.
Наладится все – главное трудиться.
А труд она любила. И не только в смысле необходимости его, она физически любила труд.
Любила покосы, когда кружило голову от дурманящих запахов трав, когда на глазах преображались скошенные луга. Любила промокшие от пота спины мужиков, повязанные на лоб платки деревенских женщин. Любила когда деревенские мирно переговаривались, перетряхивая жизнь, подтрунивали друг на дружкой, травили анекдоты.
Любила Аля и копать в поле свою личную картошку. Когда тянуло сладким дымком, печеной картошкой с обочин. Совсем как в далекие годы детства.
Во всем этом было что-то жизнеутверждающее, общее, прочное и стабильное. Накатывало на нее в минуты такого труда некое блаженство от окружающего совершенства.
Плохо только, что Миша в последнее время был какой-то дерганый, недовольный, то и дело запускал в кого-нибудь из деревенских матом, вечно был хмур. Доставалось и Але.
Катерина картошку не копала. Она дома лишь подстирывала свое бельишко, изводя печатку мыла за раз, готовила в охотку, да присматривала за сыном.
Зато она с нескрываемым рвением к богатству занималась покупками. Появился у них диван с полированными подлокотниками, никелированная двухспальная кровать под кружевным покрывалом, детская кроватка и комод под светлый дуб.
Аля обитала в маленькой своей горенке, ей досталась старая кровать из спальни, и она была счастлива.
С ней вообще мало считались. Ее не спрашивали, что она хочет, порой забывали оставить съестное, как будто ее и не было в доме. Вот только она не унывала. Она привыкла обходиться малым, перехватывала сразу после готовки, на скорую руку. Ей приятно было, что сваренное ею съедается. Это ей было важнее.
Осенью появилась у них швейная машинка. Чудо-техника. Катя шила. Это немного оживило их общение. Катя показывала ей журнал мод, рассуждала о нарядах со знанием дела, а Аля только удивлялась – она и не знала, что вот так уже люди одеваются.
– Ты вообще где была-то в своей жизни?
– Я? Тут, в Поназырево, в Труневке была, в...
– Ха-ха. Ну, ясно все. Где бы ты такое увидела? На вас тут один деревенский пошив: сарафаны, безрукавы да кофты с оборками. Аль, а давай тебе платье сошьем вот такое, – ткнула она фото в журнале, – Смотри – в талию. У тебя, конечно, не такая талия, но...
Аля качала головой. Куда ей такое платье? У нее всех дорог-то: колхозное поле, огород да сарай со скотиной. У них даже клуба нет.
Но Катерину было уже не остановить. Она выпросила у Миши денег, съездила в сельпо, набрала отрезов. Закипела у нее работа. Теперь уж и Миша загорелся идеей, что жена его будет обшивать баб в деревне и этим зарабатывать.
– А чего? Дело-то стоящее, – рассуждал он.
Платье, предназначенное Але, продали быстро. Она лишь кивала. Конечно-конечно, деньги сейчас нужнее. А ей-то зачем в зиму?
Но вспоминала себя в этом платье голубом у зеркала часто. Еще и волосы растрепались, пока меряла, упали на плечи. Даже Катя оценила:
– А ты ведь хорошенькая. Еще и замуж выйдешь, – и сказано это было с какой-то обидой.
Аля только взглянула на нее с укоризной. Куда ей?
Так и тянулись денечки. На Але – труд тяжелый, домашний. Как свободная минутка, так Диму – на руки. Он тянулся к ней, цеплялся за ноги, как только заходила она на порог. Мать как-то отвадила его от этого, сидела, шила, он к ней не лез, а Аля отвадить не смогла.
– Димка, не лезь. Молоко ведь пролью. Погоди немного, погоди, хороший мой.
Она мыла руки, подхватывала его на руки, иначе житья никому не будет. И так хорошо ей было просто играться с ним, так забавно – век бы тешилась.
На годину матери хотела Аля позвать соседей, но Катерина звать людей в дом не разрешила. Пошла тогда Аля с пирогами по соседям. А пока ходила, услышала новость. Тогда и поняла причину нервозности брата.
Видать, не спеша, как тяжелый рулон старинной ткани, разворачивалась эта неприятная история. Говорили, что будто бы сын Миши – вовсе и не его сын. Дескать, обвели парня вокруг пальца, сбыли родители беременную Катерину за него замуж. Деревня подсыпала угля: "Не похож".
Аля стала замечать, как брат разглядывает полугодовалого своего сына, подходит с ним к зеркалу, подсчитывает сроки, выясняя – сколько точно носят быбы, вспоминает даты, задает вопросы.
Начались меж братом и невесткой скандалы. Михаил дурел от обиды – запил. Частенько стал "приползать" домой с трудом. Катерина хватала полотенце, стегала его, а Аля хватала Димку и пряталась в своей горенке. Один раз Михаил толкнул Катерину сильно, разбила она голову, повредила плечо.
– Кать, ты б не дралась, когда пьяный-то. Дурак ведь он, если выпьет.
– Еще ты поучи! Не буду я это терпеть, как вы тут все терпите.
Дальше – больше. Мишка со своей бедой побежал к замужней уже Ольге. Ясно, дошло это до ее мужа, произошла серьезная драка. Ольгин муж попал в больницу с переломом ребра, а Мишка – попал в милицию.
Хлопотала Аля. Пошла к Ольге, сидела у нее на кухне и плакала. Слава Богу, пожалели, заплатил Мишка какие-то деньги, на том дело и замяли. На некоторое время все успокоилось.
Одно плохо – к сыну он не подходил. Уж как Катерина не плакалась, не уверяла его, что Димка – его сын, теперь он в это верить не желал.
А еще остыл к обустройству дома, стал рычать на жену, не давал денег. Катерина нервничала и даже порывалась уехать к родителям и развестись.
Но по весне – другая беда: отца ее, Олега Ивановича, арестовали. Целое дело открыли в районном отделе сельского хозяйства, даже в газете местной прописали. Теперь уж и в деревне об этом знали.
– Алька, молчи, что тут бригада работала. Поняла? Скажешь, сам я все делал.
– Так ведь видели все, – развела руками Аля.
– Кто видел? Кто? Показалось всем, поняла?
Аля кивала. Странно это. Стояла машина, работали мужики. Сколько говорили об этом, сколько тут деревенских перебывало, сама Аля с женщинами говорила. А теперь врать? Ходила она напуганная, шарахалась от нездешних. Сколько дней бегала задворками, не смея взглянуть людям в глаза!
Хорошо хоть никто не приехал и не спросил.
Катерина притихла, теперь ей ждать помощи было неоткуда. Она всё больше увлекалась шитьем, набрала заказов. Деревенских история с ее отцом отпугнула ненадолго. Катерине теперь совсем некогда было заниматься хозяйством, ребенком, готовкой ... А работы по дому было навалом. Из каждого угла работа кричит.
Этой весной быстро сошел снег, потеплело. Черным жиром растопилась земля, вязли ноги.
Однажды пришла Аля с работы усталая, грязная, от какого-то внутреннего жара горели ее щеки – они весь день перебирали картошку колхозную, перетаскивали из зимних ям на солнышко. С хранилища она еле дошла по весенней грязи.
Зашла в дом, а Катерина сидит, поджав ноги, листает журнал и улыбается. Вся комната завалена обрезками материи, а среди этих обрезков сидит Дима, жует тряпку. На столе – грязная посуда, в ведрах – пусто, в сарае – "плачет" Зорька. Даже Мурка и та голодная, мечется в ногах, мяукает.
Спокойно с усталой хрипотцой Аля сказала ей тогда:
– Кать, может уберешь все тут, а я по воду схожу. Че за грязь у нас в доме такая?
Катерина подняла на нее глаза и вдруг вскочила, начала швырять тряпки и орать. Она кричала, что ей все надоело, что деревня эта – дыра, что она работает не покладая рук, а никто не ценит, но главное... главное ...
– Ты тут кто? Кто такая, чтоб указывать мне, как жить? Мы тебя терпим. Понимаешь, терпим твое уродство, держим, не гоним. Ты посмотри в каких условиях ты живешь! Посмотри! – повела она руками, – И все это благодаря мне и отцу моему. И никакой благодарности! Вам его никому не жаль! – Катерина как будто была не в себе, – Я сама разберусь, как мне жить! А ты пошла вон! Пошла вон, я сказала! – кричала она, бросаясь на Алю.
Метнулась в открытую дверь Мурка, расплакался от материнского крика маленький Дима.
Аля оцепенело взяла ведра, стояла растерянно, смотрела на невестку. Та перестала кидаться, уже шагнула в комнату к ревущему сыну. И тут Аля вдруг бросила ведра резко. Они звякнули громко, одно покатилось, Катерина оглянулась.
Аля развернулась и вышла из дома. Она вышла со двора, шла, не понимая, куда идет.
А у колодца ее догнала эта самая мышечная слабость, о которой говорила Елена Алексеевна, подкосились коленки. Она упала в грязь, попыталась встать, но колени не держали, отползла под куст сирени, чтоб не видел никто, и заплакала.
Ей жаль было всех. Катю, Димочку, Мишу, ревущую в сарае Зорьку.
А еще жаль было себя ту – стоящую у бревенчатой стены в белом неровно повязанном платке, вязаной кофте с цветной пуговицей и в больших материнских сапогах с парусиновыми голенищами.
Такую жалкую и несчастную калеку - приживалку жаль.
Так жаль...
***
***
Доктора из района привезли на другой день после обеда. Аля лежала в своей горенке, притащил ее туда дед Кузьма. Не нес, а волок по грязи, считай. Сапоги притащил уж потом, сползли они, тяжёлые от налипшей грязи.
Альбина лежала, слушала перешептывания Михаила и Катерины и ничего не просила. Сейчас вот точно хотелось, чтоб свезли ее в лес, да там на съедение волкам и бросили. Оттого и вставать не хотела.
Приходили деревенские. Баба Нюра напоила ее чаем.
– Чаю-то дай ей, Кать. Пить ведь хочет.
– Так не просила она. Че мне чаю жалко? – бросила чайник на печку злая Катя. Эта ситуация ее раздражала, наверное, виноватила, оттого и злила еще больше.
Потом Мишка уж никого и не пускал.
Ночь Аля не спала почти, слезы лились по вискам сами. Попробовала было встать, а коленки опять ... еле удержалась, навалилась на койку.
Кто тут за ней ходить будет, как она ходила за матерью? И ведь не старуха она. Не старуха, но калека. Передумала она за эту ночь много.
Утром ревела Зорька, плакал Дима, привыкший в это время "гулять" с няней, ругался брат, гнал жену доить, но пошел сам, хлопнув дверью.
Доктор велел везти ее в районную больницу – сам не мог, ему – на другие вызовы. На этот раз она согласилась сразу. Ей жаль было всех, но ночью столько она передумала, столько перебрала в голове вариантов, что в больницу хотела. Еле дождалась машины. А ее дали Михаилу лишь к пяти вечера.
А Аля, опираясь на ухват, кое-как утром все же пошла по дому.
– Ты встала? – удивлялась Катерина.
– Ага... Кать, Кать, Димку убери. Упаду еще на него. Я соберусь. И это... Мне до уборной-то не дойти, и с ведра не встану. Поможешь?
– Да помогу. Ты уж прости, я ведь не гоню, я так просто, – она отвернулась, расставляла кастрюли, – С Мишкой все это ...
– За Зорькой смотри. Потерять корову легко, – Аля впервые в своей жизни не бросилась успокаивать, она села на скамью, думала о себе – как сходить ей на ведро?
На этот раз она взяла с собой все, что было: профсоюзный билет, тоненькое затертое свое свидетельство о рождении, две фотографии. Взяла белья и одежды, мочалку и мыло. Зубной порошок брать не стала – дефицит. А еще взяла кружку железную, ложку, спицы и пару клубков.
– Алька, дядя Коля проводит тебя, не поеду я, ладно? Зорька вон и ..., – сказал Михаил, усадив ее вместе с шофером в кабину грузовика.
– Конечно, Миш. Там есть кому поднять меня, санитары...
– А то ведь машина-то обратно не пойдет, – оправдывался брат.
– Вы б подумали, как без меня-то, Миш, – Катерина провожать не вышла.
– Чего это без тебя? Подлечат, да и вернешься.
– Надолго я, наверное. Врач теперь уж точно не отпустит.
– Ты давай не хандри. Лечись, – и был Михаил невеселый.
Аля смотрела на брата. Пожалеть бы. А сил даже для жалости не осталось – опустошение какое-то. Машина тронулась по весенним ухабам. Аля ухватилась за ручку, закрыла глаза и просидела так почти всю дорогу.
– Жива ли? – спросил шофер, нахмурившись, когда выехали на асфальт.
– Конечно, – кивнула Аля, – Поживу еще. Не хочу я в лес к волкам.
– В какой лес? – обернулся к ней участливый шофер.
Аля помолчала, а потом посмотрела на него и грустно улыбнулась. Почему-то захотелось рассказать этому немолодому заботливому дяденьке о своем детском страхе. И рассказала, как вез ее отец, как встал в лесу, как рассуждал.
– Да-а... , – качал он головой, – Досталось тебе, девка. Времена были нелегкие тогда. Вот и... Это он зря, конечно. Ты прости его, отца-то, дочка. Живой человек ошибок за жизнь уйму совершит. Ведь тоже, чай, не от хорошей жизни такое сказанул. Да и маленькая ты была, думал и не поймешь.
Аля посмотрела на дорогу, помолчала. Потом обернулась к нему:
– Спасибо Вам, – сказала тихо.
Он вздохнул, покосился на нее.
– Нелегко тебе, кто ж спорит. Только ведь, если сдаваться – лучше не станет. Учись жить так, чтоб слышать себя. Болезнь эту свою. Бабка моя, Царство небесное, умная женщина была, всегда говорила, что и болезнь подсказывает нам, как жить надобно.
– Болезнь?
– Да. Может она тебя и ведет по твоей дороженьке. Болезнь-то эта твоя. А трудности... Трудности они у всех есть, каждому – свои, – вздохнул он.
Аля думала, что чем-то эти его слова перекликаются с ее думами...
***
🌿🌿🌿