Роман-эпопея «Хочу его забыть». Автор Дарья Десса
Часть 13. Глава 40
– Фёдор Иванович, доброе утро. Что у нас сегодня новенького? – спросил доктор Лебедев, входя утром в отделение.
– В День молодёжи 27 июня в Национальном центре «Россия» торжественно вручили дипломы первым выпускникам Школы юного журналиста. Они обучались четыре месяца, с марта по июнь, прошли пять модулей, посетили тридцать занятий, десять мастер-встреч и двадцать экскурсий в ведущие российские СМИ, – бодрым голосом отрапортовал администратор Достоевский. – Ребята изучали основы журналистики, русский язык, профессиональную этику и право. А также получили хороший практический опыт, осветили более сорока событий в НЦ «Россия», подготовили порядка тридцати репортажей о выставке «Уроки географии» и многое другое.
Всё это доктор Лебедев выслушал, недоумённо глядя на Достоевского.
– Фёдор Иванович, вы это сейчас о чём?
– Как это о чём? Я же вот только что вам рассказал. Ах, да, вот. Ещё кое-что забыл добавить. «По итогам обучения 82 выпускника разработали и представили на защите 32 выпускных квалификационных медиапроекта. Их оценивала команда Школы и приглашенные специалисты из ведущих российских медиа», – прочитал он.
– Первый раз слышу про эту Школу, – заметила, подойдя и встав рядом, старшая медсестра Скворцова.
– Её организовали Национальный центр «Россия» и Движение Первых при поддержке Минпросвещения РФ, – пояснил Достоевский. – Ну, а поскольку она заработала всего в марте, конечно, вы могли о ней и не слышать.
– Фёдор Иванович, ау, – постучал по стойке Лебедев. – Вам надо напомнить, что вы работаете в организации, подведомственной Министерству здравоохранения?
– Благодарю вас, Валерий Алексеевич, но с памятью у меня, тьфу-тьфу-тьфу, ещё пока в порядке. Так что в напоминаниях не нуждаюсь.
– Ну, а если не нуждаетесь, то объясните, какое отношение журналистика имеет к медицине? Или вы решили профессию сменить и стать журналистом? Мне думается, в ваши годы поздновато.
– Будь я женщиной, то, вероятно, и обиделся бы при упоминании моего возраста, – сухо заметил Достоевский. – Но поскольку родился представителем сильного пола, при всём уважении к прекрасным дамам, – расшаркался он перед Скворцовой. – То отвечу так. Может быть, менять профессию в мои годы в самом деле поздновато. Но вот тяга с новому у меня есть, и, надеюсь, будет всегда. Такой вот я любознательный человек. Попрошу не путать с любопытным.
– Я и не собирался ничего путать, – заметил доктор Лебедев. – Просто я вас спросил, что нового у нас в отделении, а вы начали мне про журналистику рассказывать. Как-то странно выглядит.
– Ну, во-первых, в мои служебные обязанности не входит читать вам сводки о происшествиях и работе отделения, – заметил Фёдор Иванович. – Во-вторых, моя смена уже 10 минут назад как закончилась, поэтому я решил с вами побеседовать на вольную тему. В-третьих, я скажу вам откровенно: обучение журналистов – дело очень нужное. Мы теперь большую часть информации получаем не от профессионалов, работающих в СМИ, а от так называемых блогеров и диванных экспертов. Которые очень любят себя, кстати говоря, именовать журналистами. Купил человек смартфон, стал брать интервью у кого ни попадя. И вот он уже вроде как журналист. Но ещё не бывало такого, чтобы кто-нибудь пришёл в больницу, просто назвав себя доктором, и стал лечить людей, не имея образования.
– Я слышал, – заметил Лебедев, – историю о том, как один человек приходил в больницу и называл себя доктором, не имея образования. Потом даже клинику свою открыл.
– Это исключение из правил. В принципе же такое невозможно в любой отрасли, где требуются специфические знания, – сказала Скворцова. – Или, по крайней мере, не должно быть возможным!
– Вот именно, – повернулся к ней Достоевский. – А у нас теперь что? Все, кому не лень, журналистами себя называют. Думают, можно обойтись без профессиональных знаний, навыков и опыта. Это же полная ерунда!
– Вы, Фёдор Иванович, сами себе противоречите, – заметил Лебедев.
– Это почему же, позвольте спросить?
– Потому что вы бывший милиционер, работаете теперь администратором в клинике. Или хотите сказать, что получали дополнительное образование?
Достоевский аж покраснел весь от возмущения.
– Если вы хотите знать, доктор, то да, я проходил специальные курсы. У меня даже сертификат имеется.
Лебедев стушевался от неожиданности.
– Простите, я не знал… – пробормотал он.
Стоящая рядом Скворцова усмехнулась.
– Ты, Валера, ещё много чего не знаешь, – немного язвительно заметила она. – Ну, а ты, Фёдор Иванович, конечно, прав. Я тоже считаю, что в каждом деле нужны профессионалы. И те ребята, которые прошли через Школу юного журналиста, может, когда-то и станут профессиональными работниками СМИ.
– Да кому они нужны теперь, эти СМИ? – проворчал явно обиженный Лебедев. – Их скоро искусственный интеллект заменит.
– Ну да, конечно, – саркастично посмотрел на него Достоевский. – Что роботы станут посещать мероприятия и писать о том, как всё происходило, обращая внимание на такие вещи, которые остались незаметными для всех? Или, может быть, научатся брать интервью, задавая умные и неожиданные вопросы? А может быть, они смогут писать очерки, которые будут брать за душу?
Доктор Лебедев поджал губы. Ответить на это ему было нечего.
– Не верю я в современную журналистику, – буркнул он наконец. – Выдумщики каких поискать. Правда нигде не прочитаешь и не посмотришь. Либо нагнетают так, что хочется выключить, либо льют елей на голову. Аж дышать нечем.
– Всё это у тебя, Валера, какое-то чёрно-белое, – заметила Скворцова. – Ну, жизнь-то вся из оттенков состоит, не замечал?
– Нет, – бросил доктор Лебедев. – И вообще я не про жизнь, а про журналистику. Там либо чернуха сплошная, либо восхваление.
Администратор и старшая медсестра переглянулись. В их взглядах читалось: «Ну что ты поделаешь с этим упрямцем? И ведь не потому спорит, что имеет свою определённую точку зрения, а просто надулся, как мышь на крупу. Обижуля».
– Ну, убедили, – проворчал Лебедев, но по его лицу было видно, что он смягчился. – Но я всё равно считаю, что в газетах и на телевидении сейчас слишком много шума и слишком мало смысла.
– У интернет-блогеров их ещё больше, – усмехнулся Достоевский. – Вот там-то точно шум и пена. Но, кстати говоря, выпускники, о которых я рассказал, как раз учились отличать настоящую журналистику от самодеятельности с телефоном. Им рассказывали про ответственность, про факт-чекинг, про то, что каждое слово может ранить сильнее скальпеля. Прямо как в медицине: прежде чем что-то сказать, нужно семь раз подумать.
– А что, Фёдор Иванович, у вас в милиции тоже учили «семь раз подумать»? – с иронией спросил Лебедев, заметно повеселев. – Или как в том анекдоте: «Сначала бабах, а потом разберёмся»?
– У нас, Валерий Алексеевич, было по-разному, – загадочно ответил Достоевский, поправляя очки. – Но в основном – да, учили. Потому что поспешное решение в нашем деле тоже могло стоить жизни. Вот вы, доктор, перед операцией всегда проверяете все анализы, снимки, историю болезни? Проверяете. А любой журналист, который уважает себя и свою аудиторию, точно так же проверяет информацию, перед тем как выдать её в эфир или в печать. Но есть и такие, кто этого не делает. И вот от них-то у меня, знаете, сердце болит больше всего. Потому что они дезинформируют людей, сеют панику, создают фейки. И с этим бороться гораздо сложнее, чем с каким-нибудь бытовым хулиганством. Я, знаете, за свою службу повидал всякого: и убийц, и грабителей, и мошенников. Но хуже всех, пожалуй, те, кто сеет вражду между людьми через слово. Слово – оно ведь как оружие: можно спасти, а можно убить. И не всегда нужно иметь при себе пистолет или нож, чтобы нанести смертельную рану. Достаточно одного неосторожно брошенного заголовка, одной фразы, вырванной из контекста.
– Ты, Фёдор Иванович, сегодня прямо философ какой-то, – заметила Скворцова, но в голосе её звучало уважение. – Хотя прав. Мы, медики, тоже каждый день с этим сталкиваемся. Родственники пациентов, бывает, начитаются в интернете про «чудодейственные методы лечения», а потом приходят к нам и требуют, чтобы мы делали то, что противоречит всем протоколам. И объясняй им, что это опасно, что это миф. А они не верят. Потому что в интернете же написано и подписано каким-нибудь «экспертом», у которого за душой ни одного диплома, зато есть аккаунт с миллионом подписчиков. И вот таких «специалистов» теперь развелось – пруд пруди. А настоящих врачей слушать не хотят. Потому что у спецов нет времени сидеть в соцсетях и снимать яркие ролики с танцами под бубен. Они работают. Лечат. Спасают.
– Ты, Катя, мне прямо в душу попала, – сказал Достоевский, приложив руку к груди. – Вот именно об этом я и толкую. Любой профессии нужна репутация, которую зарабатывают годами, а теряют за минуту. Журналистика, медицина, охрана правопорядка – все мы в одной лодке. И если позволим шарлатанам и дилетантам хозяйничать в нашем информационном поле, то скоро и в больницы будут приходить лечиться не к вам, доктор, а к каким-нибудь «целителям» из интернета. Потому что там красивее, понятнее и не надо ждать в очереди.
– Ну, до такого, надеюсь, не дойдёт, – усмехнулся Лебедев. – Народ у нас хоть и доверчивый, но не до такой степени. Одно дело – советы про ЗОЖ почитать, другое дело – когда реально припечёт. Тогда всё равно бегут к нам. Проверено.
– Проверено-то да, – вздохнула Скворцова. – Но сколько же нервов это стоит, сколько времени мы теряем на объяснения, на переубеждение. А время – это же чьи-то жизни. Вот так и у журналистов, наверное: пока они перепроверяют факты, пока выясняют, где правда, а где ложь, — проходит время, а за это время ложь уже разлетелась по всему интернету. И потом её уже не опровергнешь. Как там один сказал: если враньё повторять очень часто, его примут за истину.
– Именно, – кивнул Достоевский. – Потому Школа юного журналиста – это очень важное начинание. Я вообще считаю, что такие школы должны быть при каждом крупном СМИ. Чтобы воспитывать кадры с самого юного возраста. Чтобы, когда эти ребята вырастут, они уже имели чёткое представление о том, что такое профессиональная этика, ответственность за слово и так далее. А то ведь сейчас приходят в редакции люди, которые ни дня не учились, ничего не знают, но уверены, что мир вертится вокруг их смартфона и их мнения. И они пишут, снимают, диктуют… И тысячи, десятки тысяч людей это читают и верят.
– Фёдор Иванович, а ты сам не хотел бы попробовать себя в журналистике? – вдруг спросила Скворцова, с любопытством глядя на администратора. – У тебя слог хороший, рассуждаешь здраво, опыт жизненный колоссальный. Почему бы тебе не написать мемуары? О службе в милиции, о людях, с которыми приходилось работать там и здесь. Это же могло бы быть очень интересно. Или, отучившись, завёл бы себе блог о работе нашего отделения.
Достоевский аж крякнул от неожиданности такого предложения.
– Катя, ты меня удивляешь, – сказал он, приглаживая редеющие волосы. – Я, знаешь ли, человек старой закалки. Привык делать дело, а не рассказывать о том, как я его делаю. В мои годы писать мемуары… это как-то… нескромно, что ли. Ну, согласись, кто я такой, чтобы мои воспоминания кому-то были интересны? Бывший участковый, потом администратор в больнице. Не генерал, не академик, не народный артист.
– А вы не скромничайте, – вмешался Лебедев, который к этому моменту уже полностью отошёл от своей обиды и даже проявлял некоторое любопытство. – Вот я, например, с удовольствием почитал бы о том, как вы раскрывали преступления. Наверняка у вас есть истории и захватывающие, и поучительные. А главное – это же живая история города, живые люди. Разве не это должно быть в хорошей журналистике? Не сухие отчёты, а жизнь во всей её полноте.
– Да полноте, Валерий Алексеевич, какие у меня могут быть истории? – отмахнулся Достоевский, но по его лицу было видно, что он польщён. – Обычные милицейские будни. Выпил – подрался, не поделил что-то – зарезал, или, наоборот, помирился. Ничего интересного.
– Ну, не скажи, – протянула Скворцова. – Я вот помню, как вы мне как-то рассказывали про одно дело, где ты искал пропавшего ребёнка. Это же была целая эпопея! Там и поиски, и версии, и свидетели, и в конце концов – счастливый финал. Вот это сюжет для книги!
Достоевский покраснел, что случалось с ним крайне редко.
– Это был просто удачный случай, – пробормотал он. – И вообще, я не люблю вспоминать такие вещи. Когда ищешь ребёнка – это самое страшное, что может быть в нашей работе. Каждая минута на счету, каждая секунда может стать решающей. И никакой журналистский интерес не стоит того, чтобы об этом трепаться. Это святое.
Лебедев и Скворцова переглянулись. Они поняли, что задели что-то действительно важное и глубокое в душе старого администратора, и решили сменить тему.