Однажды я попробовала объяснить иностранцу слово «тоска». Начала с «sadness», поняла, что вру. Добавила «melancholy» – снова не то. Через пять минут я размахивала руками и говорила что-то про «когда всё хорошо, а внутри всё равно щемит». Иностранец вежливо кивал. Перевода не вышло.
И вот что любопытно. Это не значит, что у других народов нет грусти. Чувство есть у всех. Просто русский язык умудрился упаковать целый оттенок жизни в одно слово, а другие языки – нет. Таких слов у нас немало. Сегодня соберём девять из них: те, что переводятся абзацем сносок, но не переводятся словом.
Тоска
Начнём с той самой, с которой я опозорилась перед иностранцем.
Лучше всех про «тоску» сказал Владимир Набоков. Человек, который в совершенстве владел и русским, и английским, и французским, и который как никто другой имел право судить о переводимости. В комментарии к «Евгению Онегину» он писал, что в английском нет ни одного существительного, способного передать все оттенки слова «тоска». И это говорит не патриот-любитель, а билингв высочайшего класса.
В чём загвоздка? «Тоска» – это не просто грусть. Это грусть без названной причины. Когда томится душа, а почему – непонятно. Хочется чего-то, но чего именно – неясно, и есть смутное ощущение, что желаемое всё равно недостижимо. Английское «sadness» этого не вмещает. «Melancholy» – слишком книжно и медицински. «Boredom» – вообще про скуку.
Набоков перебрал целый ряд слов: сплин, хандра, скука. И каждое цеплялось лишь за краешек смысла.
Пошлость
А вот слово, которое тот же Набоков считал почти национальным достоянием. Он специально объяснял его американским студентам, потому что в английском такого понятия попросту не нашлось.
Набоков формулировал так: на русском одним беспощадным словом можно выразить суть широко распространённого порока, для которого три других знакомых ему европейских языка не имеют специального обозначения. И добавлял: оттенки этого явления рассыпаны в ряде английских слов и не складываются в единое целое.
Что же это за порок? Не вульгарность в чистом виде. Не пошлость в смысле «непристойность», как многие думают сегодня. У Набокова пошлость – это поддельное. Ложная значительность, поддельная красота, поддельный ум, поддельная привлекательность. Дешёвка, которая выдаёт себя за нечто настоящее и в это искренне верит.
Перевести это словом vulgarity? Потеряется самодовольство. Banality? Уйдёт нравственная оценка. Поэтому в англоязычных текстах слово часто так и оставляют: poshlost.
Надрыв
Это слово вообще придумала русская литература. Точнее, закрепил его в большом смысле Достоевский. Одна из частей «Братьев Карамазовых» так и называется – «Надрывы», и герои там без конца твердят это слово, обсуждая мучительную, вымученную, почти театральную страсть.
Надрыв – это не просто душевная боль. Это боль, которую человек отчасти сам в себе раздувает и которой почти наслаждается. Страдание напоказ, страсть, доведённая до излома, эмоция, в которой есть доля неправды и манипуляции. Очень тонкая, очень русская штука.
Иностранные слависты так и пишут в работах: nadryv. Потому что «emotional breakdown» – это про срыв вообще, а здесь нужен именно этот оттенок надломленной, чуть фальшивой экзальтации.
Авось
Со словом «авось» интересна сама история. Сегодня «на авось» значит «наугад, не подумав, в надежде, что обойдётся». А когда-то всё было гораздо конкретнее.
Этимологические словари сходятся: «авось» родилось из сращения союза «а» и старой указательной частицы «осе», которая на Руси значила «вот», «гляди». Получалось что-то вроде «а вот!». То есть указание на что-то близкое, происходящее прямо сейчас. Со временем конкретное «вот оно» расплылось до «вдруг получится», «может, повезёт».
И вот это «может, повезёт, а там само сложится» – мировоззрение, упакованное в два слога. Даже сетчатую сумку советских времён прозвали авоськой: пойду, мол, в магазин, авось чего-нибудь да выкинут. Попробуйте перевести одним словом целое отношение к судьбе. Не выйдет.
Удаль
Есть слова, которые описывают не чувство, а характер. «Удаль» – из таких.
Это не просто смелость. И не отвага. Удаль – это смелость с размахом, с весельем, с лихостью, с готовностью рискнуть всем разом просто потому, что душа просит. В ней есть избыток силы и какая-то радостная безоглядность. «Удалой молодец» – не тот, кто рассчитал риски, а тот, кто махнул рукой и понёсся.
Лингвисты, изучающие так называемые ключевые слова русской культуры, ставят «удаль» в один ряд с «тоской» как раз потому, что в ней проступает особый взгляд на жизнь: широкий, бесшабашный. «Boldness» сюда не дотягивает. «Daring» – ближе, но суше.
Простор
«Space» – это пространство. «Open space» – открытое пространство. А «простор» – это уже почти чувство.
В этом слове есть не только физическая ширь полей до горизонта, но и внутреннее ощущение свободы, которое эта ширь даёт. Когда стоишь в чистом поле, и дышится иначе, и мысли распрямляются. Простор – это про то, как ничем не ограниченное пространство отзывается в душе.
Неслучайно слово так любят в песнях и стихах. Оно соединяет географию с состоянием человека. Перевести можно описательно: «vast open expanse». Но одно ощущение распахнутости и воли в одном слове иностранные языки не держат.
Воля
Кстати, про волю. И тут поджидает ловушка даже внутри самого русского языка.
«Воля» – это сразу два понятия. Первое: способность управлять собой, делать через «не хочу» (сила воли). Второе, более старое и более широкое: свобода, та самая, что шире любых правил. Не «freedom» как набор прав, а воля как стихия, как «гуляй душа», как полное отсутствие пут. «Выйти на волю» – это ведь не про юридические свободы.
Английский разводит это по разным словам: will для первого, freedom для второго. А русская «воля» держит оба смысла сразу, и в этом её объём. За одним словом стоит и самодисциплина, и безграничная свобода – противоположности, которые язык почему-то соединил.
Совестно
Слово «совесть» переводится – conscience. А вот «мне совестно» переводится плохо.
Потому что «совестно» – это не вина (guilt) и не стыд (shame) в чистом виде. Это особое тихое чувство неловкости перед самим собой, когда вроде никто и не видел, и закон не нарушен, а внутри что-то царапает. Будто внутренний голос укоризненно молчит. «Мне перед тобой совестно» – здесь и стыд, и вина, и желание загладить, и какая-то нравственная щекотка разом.
Исследователи русской языковой картины мира давно отметили: понятия вокруг совести в русском прописаны особенно подробно. Там, где английский обходится парой слов, русский раскладывает чувство на оттенки.
Разлука
И напоследок – слово, от которого щемит. «Разлука».
Казалось бы, есть «separation», есть «parting». Но это про сам факт расставания, про техническую сторону. А «разлука» – про длящееся состояние. Про то, что вы в разлуке: тянущееся время вдали друг от друга, с тоской (вот она снова), с ожиданием, с болью отсутствия. Это целый эмоциональный пейзаж, а не просто момент прощания в дверях.
Русские песни и романсы стоят на этом слове, как дом на фундаменте. И перевести его, не растеряв половину чувства, почти невозможно.
Знаете, что объединяет все девять? Ни одно из них не описывает что-то, чего нет у других народов. Тоскуют, рискуют и расстаются везде. Просто наш язык решил дать этим состояниям отдельные имена – и тем самым научил нас их замечать.
А какое из этих слов вам самим труднее всего было бы объяснить иностранцу?