НЭП стал небольшой передышкой для кацкарей. Старый мир был безнадежно потерян, но жизнь в отдаленной сельской провинции еще протекала по-старому. Настоящие бесповоротные изменения здесь стали происходить с началом коллективизации в 1929 году. Их проведение на Кадке мало чем отличалось от других мест России: сначала жесткое обобществление всего имущества, раскулачивание, затем отступление назад, массовый выход людей из колхозов, неразбериха и сумбур, затем новый нажим на людей. А затем из-за неурожая, хозяйственной неразберихи и изъятия продовольствия через колхозы – невиданный голод 1932-33 гг. Важной особенностью коллективизации в Кацком стане стало массовое бегство значительного числа крестьян в города, особенно в Ленинград. Этому способствовали имеющиеся многолетние тесные связи с бывшей столицей, ведь многие кацкари уходили сюда в отход, а многие окончательно туда переселились. Крестьяне бежали к родственникам и землякам, устраивались на городские заводы и фабрики.
Воспоминания о коллективизации у старожилов были в основном негативные. Многие трудолюбивые кацкари были раскулачены, при чем не только зажиточные. О характере проведения коллективизации красноречиво указывают названия заголовков местных газет. Вот, например, из газеты «Коллективный труд» за 1933 год: «Больше классовой бдительности! Ещё раз проверить колхозные ряды. Классовый враг - кулак и подкулачник - не идет сейчас в открытый бой против колхоза, а, пролезая в колхозы, ...вредит колхозам изнутри. Такие люди имеются и в Ординском сельсовете...».
Приведу воспоминания семьи Соколовых: «Было нас у отца-матери восемь детей: четыре брата и четыре сестрицы. Я самая последняя. Семья большая, работников голомено – всё успевали. Сеяли много, особенно льна. Целую осень вся семья пропадала на риге – лён трепала. (…) Отрёпанный лён возили продавать на базары в Рождествено, а то и в Климатино. И всё без отца: он у нас рано умер, мне и шести месяцев не исполнилось. (…) Ну так вот как начался колхоз, у нас всё отобрали, только что из дома не выселили – бабушка отстояла (…) Везде выходила: и по начальству, и по знахаркам. Знахарки отвечали: «Нет-нет – живите спокойно, не выселят вас!» А уж начальству куда поперёк знахарок?».
Груздевым из Юрьевского повезло меньше – у них не только все отняли, но и отправили в спецпоселок под Магнитогорск (Урал). За отказ вступать в колхоз и за неуплату наложенного сельхозналога (87 рублей) в 1930 году у них изъяли две швейные машины, часы стенные, зеркала, портреты, телёнка, овец, корову и лошадь. В 1931 комиссия нагрянула снова и описала оставшееся имущество. Ниже приведен полный список:
Как видно советскому государству всё пошло впрок, даже рваный тулуп зачем-то отправили на молочную ферму… коров, наверное, укрывать.
Громили, конечно, не только крестьян, но и оставшихся на Кадке немногочисленных купцов. Так, в Ковезине дом бывшего купца Гарина был передан колхозу, затем школе. Главу семейства арестовали как кулака и сослали в Казахстан. Сын его некоторое время жил и работал пастухом в деревне Антипово. Некоторых купцов, особенно тех, кто не сопротивлялся, не трогали, а просто выселяли из собственных домов (как мещан Васильевых из с. Рождествено). Они доживали свой век у родственников на чужих квартирах. Кто-то, почувствовав неладное, сам предварительно бежал в город.
Но где-то крестьянская община сумела сопротивляться раскулачиванию. Так было в Платуново, всегда живущему наособицу. На вопрос многих ли раскулачили в деревне, старожилы отвечали: «Ни одного. Деревня дружная была, и земляки никого из своих однодеревенцев не выдали. Это в соседних Костеве, Яскове, Харчевнях раскулачивали, а у нас самые богатые свои дома подешевле по-распродавали и в города уехали».
Примечательно, что новоиспеченных председателей колхозов, набиравшихся либо из местной бедноты, либо из города, раздражали не только богатые крестьяне, но и просто талантливые люди. В Юрьевском жил известный гармонист Федор Карасёв. На праздники возили его играть в разные деревни, даже очередь была. Активисту местного колхоза «Красный Юрьевец» это не нравилось, он предупреждал: «Ты не езди больше играть, не разлагай массу». Но Федор игнорировал угрозы. Устроили показательный суд в клубе (кстати, клуб находился в бывшей избе крестьянина Кондыря, которого раскулачили и сослали в Вологду). Принуждали отказаться от игры на гармони, на что Карасёв ответил: «Играл и играть буду!». Дали ему за такой ответ 10 лет лишения свободы. Жена его от этого быстро сгорела и умерла, оставив троих детей круглыми сиротами. Колхоз «заботливо» взял детей на довольствие, приставил ухаживать за ними одинокую женщину.
В общем перечислять всех раскулаченных кацкарей можно еще долго…
Началось голодное время. Сначала колхозы устраивали в каждой деревне. Они имели очень скромную материально-техническую базу, состоящую из обобществленного хозяйства местных крестьян и имущества раскулаченных. Производительность труда в них была низкой. Первые сельскохозяйственные машины стали появляться спустя несколько лет. К тому же образованные колхозы были настроены на снабжение городов, крестьянам за их нелегкий труд почти ничего не платили. Всё отборное зерно отправлялось в город, деревне оставляли, что похуже, например, «шую» - зерновые отходы. В то время пришли в упадок многие отдаленные бедные деревни и хутора. Началась первая вынужденная волна сселения крестьян. Единственный довоенный год, который кацкарям вспоминался как счастливый и урожайный – 1938-й. От голода спасали только личные подсобные хозяйства, однако и на них накладывали тяжелые натуральные налоги. Так, только от главной кацкой кормилицы коровы молока забирали 380 литров в год, а если жирность была меньше 3,8%, то 410 литров.
О положении кацкарей в колхозах хорошо говорит следующее подробное воспоминание свидетеля: «Несмотря на то, что мои родители Кузьма Федорович и Евдокия Егоровна работали в колхозе не покладая рук, не щадя ни сил, ни здоровья, без выходных, без отпусков, зарабатывая очень много трудодней - жили они очень бедно. На трудодень колхоз почти ничего не платил. В колхозе было порядка 600 гектаров земли, которая обрабатывалась вручную. Налог государству колхозы платили с площади занимаемой земли. По разнарядке сверху сеяли много льна - его успевали выдрать, околотить, разослать, но поднять до снега зачастую не успевали; он оставался под снегом до весны и терял все свои качества. Часто оставался под снегом и не выкопанный колхозный картофель. Появились машинно-тракторные станции, но помощь от них обходилась колхозу очень дорого - за нее надо было платить. В результате на трудодень колхозникам ничего не оставалось... Семья наша кое-как перебивалась. Мама каждую зиму ездила в Рыбинск, иногда в Москву, продавала там приобретенные до революции Кузьмой Федоровичем (когда он работал в Петрограде) золотые вещи: часы, обручальные кольца, запонки, сережки, а также мужскую шубу из меха бобра, крытую тонким сукном, шерстяные и шелковые шали и полушалки и прочее. На вырученные от продажи деньги покупалась самая дешевая мука. Картошка и овощи были со своего огорода. От коровы мало что оставалось семье - на корову был большой налог, молоко сдавалось государству. Оставшееся в семье молоко перерабатывалось на масло, которое также шло на продажу. От теленка сдавались государству все мясо и шкура - себе оставались только голова, ноги и потроха. Также и с овцами: с каждой овцы ежегодно нужно было сдать шерсть, а если овцу резали - то сдавалось все, кроме головы, ног и потрохов. Пришлось принимать решение: переехать куда-нибудь поближе к городу, чтобы дети могли учиться, живя дома с родителями. В сам город переехать было нельзя, потому что колхозники не имели паспортов, а в город без паспорта жить не пускали».
Между прочим, широко применялся и детский труд. Имеющиеся на Кадке школы заключали договор с местным колхозом для участия в полевой компании. Делалось это под девизом трудового воспитания. Вот, к примеру, данные из договора с Нефедьевской школой от 1931 года: ученики должны были: 1) отсортировать 1 тонну семян; 2) вырастить 1 свинью и 2 телят; 3) вывести 15 цыплят; 4) заготовить 325 яиц; 5) построить 9 скворечников; 6) собрать 325 килограммов золы; 7) разбить опытный сад-огород, в котором посадить 13 ягодных кустов; 8) посадить 130 саженцев; 9) провести один сельскохозяйственный опыт; 10) очистить от валежника 0,5 га территории. За это им давали 300 трудодней. При этом школа испытывала серьезные материальные трудности. В голодные 1932-33 гг. горячее питание было прекращено, а часть учеников в школу не приходило «из-за плохого материального положения». Позже использование детского труда обрело более цивилизованный вид. Как правило, каждая деревенская школа имела свой земельный надел, где ежегодно для своих нужд выращивала сельскохозяйственную культуру, держала скот и птицу. Даже в тяжелые 1990-е годы школьное хозяйство выручало учащихся.
Тогда же началась и широкомасштабная борьба с Церковью. Из 11 имеющихся в Кацком стане храмов в 1930-х годах были закрыты 10. Последний Покровский храм села Ковезино смог продержаться до 1968 года. После его закрытия на Кадке не осталось ни одного действующего храма и верующим кацкарям приходилось ходить на службу за несколько километров в Богоявленский храм в г. Новый Некоуз или в Рождественский храм села Масальское.
Сельскую интеллигенцию, состоявшую из церковного причта и наиболее активных прихожан, власть старалась уничтожить. Но борьба не всегда была простой – на Кадке в те годы приходы еще были крепкими и сильно сопротивлялись закрытию. При этом делали они это законными методами – рассылали жалобы и просьбы в различные инстанции. Показательным была такая борьба в селе Ордино за Троицкий храм. Местный сельсовет пытался закрыть его за неуплату непомерных налогов, которыми обложили в то время приходы, а также отнять церковный дом, в котором жила семья псаломщика. О том какой культурный уровень был у местной власти свидетельствуют документы из сельсовета, направленные в Юрьевский волостной исполнительный комитет (орфография сохранена): «Прошу выяснит вопрос нащёт Квартиры так что договор истёк и хозяин помещения не соглашается за старую плату просит освободит помещении то я и прошу каким образом нам занят церковную сторожку которая находится невограде которую занимает служител культа помещение потходячее потсел, совет ипрошу вашева разъеснения». Разумеется, псаломщика с семьей пустили по миру, а дом заняли. В 1930 году закрыли и церковь.
Однако ординцы не сдались. Написали ходатайство самому дедушке Калинину. Собрали 971 подпись (грамотные ставили подписи и за безграмотных). Приведу текст ходатайства полностью:
«Председателю ВЦИКа товарищу Калинину Михаилу Ивановичу от группы верующих граждан, проживающих в с. Ордине Углицкого района Рыбинского округа Иваново-Вознесенской области, заявление. Наши деды и отцы, а также и мы спокон веков исповедываём православную Древле-Кафолическую веру. И всякое посягательство на нашу религию, от кого бы то бы это не исходило, до глубины души возмущает наши религиозные чувства. Тем более Декрет правительства об отделении церкви от государства определённо указывает, что каждый гражданин какой бы то ни было национальности беспрепятственно имеет право сохранять свои религиозные убеждения по своему усмотрению. Тем не менее наш храм в конце 1929 года местная власть закрыла. Поводом к закрытию послужило якобы то, что за неуплату налога и невыполнение нами договора пункта 4-го. Считаем необходимым сообщить, что до этого момента все налоги по храму выполнялись нами своевременно. В настоящий момент преподанная нам сумма 1190 рублей 77 копеек с величайшим трудом уплочена, несмотря на то, что большинство из нас верующих беднота. Между тем, не удовлетворись такой колоссальной суммой, нам предъявили ещё поземельные за 1928 /29 гг. 585 рублей 58 копеек и за 1929/30 гг. 585 рублей 57 копеек - а всего 1171 рубль 15 копеек — каковую сумму выплатить мы, безусловно, не в состоянии. Сообщаем, что наш храм занимает всего лишь 1/2 десятины земли, и такой земельный налог считаем неправильным, а, по нашему убеждению, является давлением на нашу религию. В силу вышеизложенного мы вынуждены обратиться к Вам, наш Всероссийский Староста, с ходатайством через своего уполномоченного гражданина Староверова Ивана Алексеевича рассмотреть наше заявление и предложить местной власти немедленно открыть наш храм, так как для нас, религиозно-верующих, подходят великие дни Страстной седмицы и Пасхи. Кроме того, просим дать распоряжение сложить непосильные налоги, оставив в силе те, что мы платили долгие годы. К сему уполномоченный - И. Староверов. 10 апреля 1930 г.»
Бумага возымела действие – по распоряжению ВЦИК от 27 апреля, храм постановили открыть. Однако борьба на этом не прекратилась. В 1933-36 гг. церковь принадлежала обновленцам, а в 1937 году ее окончательно закрыли. Последнего здесь служившего священника отца Иоанна Талызина арестовали 29 октября и уже 2 ноября расстреляли.
Трое из репрессированных кацких священников в 2000 году были прославлены в лике святых, как новомученики. Перечислим их: отец Николай Розов из Покровского в Кадке (Ковезина), иеромонах Мардарий из Юрьевского и отец Иоанн Талызин из Ордина. Иеромонаха Мардария арестовали в январе 1937 года, а 18 марта 1938 года – расстреляли. Их память совершается Церковью дважды: в дни их гибели и 7 февраля— в день их канонизации.
Пострадавшие священники – это только верх айсберга. Не перечислить сколько было репрессировано людей из остального причта: псаломщиков, алтарников, старост и т.д. Да и обычных прихожан, которые вступались за попираемую Церковь. Например, массовым арестам в 1935 году подвергся причт в Хороброво, т.к. крестьяне на дали скинуть колокола со своей церкви. Ночью приехали и забрали отца Николая (несмотря на то, что он сам просил людей не препятствовать снятию колоколов), старосту П.И. Соколова (за то, что он сказал: «Порази их, Господи»), его дочь Евдокию с семимесячным ребенком (за то, что сказала: «Да теперь и нет такого, чтоб колокола снимать. Даже в Кремле колокола висят».), псаломщицу Юлию. Из них через десять лет, в 1947 году, вернулись только двое: Евдокия и Юлия.
Но часто репрессировали и самих гонителей. Так, в 1933 году арестовали и расстреляли первого председателя колхоза в Рождествено, за срыв уборки льна посадили в тюрьму председателя колхоза в Платуново. Жернова суровой эпохи никого не щадили. Но полного успеха в борьбе с дореволюционной сельской интеллигенцией власть все-таки не добилась. Некоторые потомки купцов и священников, получившие хорошее образование, смогли удержаться на Кадке. Так, наиболее известной учительницей на Кадке стала Павла Александровна Пятницкая, дочь священника Николо-Топорской церкви отца Александра Пятницкого (он является автором части записок приводимой ранее церковной летописи). Заведующей школой в Мартыново она стала еще в 1902 году, когда ей было всего 16 лет. Проработала она здесь аж до 1948 года. В 1958 году ушла на пенсию. Умерла в 1976 году, в возрасте 90 лет. Имела государственные награды. Ее именем в 1997 году названа школа в Мартыново.
Продолжение следует.
С предыдущей частью можно ознакомиться здесь:
Остальные части смотрите в подборке.