«ПОКРОВСКАЯ СИРОТА». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 73
Утро следующего дня выдалось морозным и ясным. Лев Константинович проснулся рано, но не чувствовал себя отдохнувшим. Всю ночь он метался по постели, ворочался с боку на бок, и мысли о предстоящем суде не давали ему покоя ни на минуту; он то и дело просыпался в холодном поту, вглядываясь в темноту и прислушиваясь к вою ветра за окном, но в комнате было тихо, только часы на стене отбивали секунды, вонзаясь в сознание каждым звуком.
Холод от окна, несмотря на жар, исходящий от горящих поленьев, казалось, пробирал до костей. Князь вышел из номера, спустился в ресторан, заказал чаю, но не притронулся к нему – кусок в горло не лез. Чашка остывала перед ним, пар поднимался лениво. Барятинский сидел за столиком у окна, глядя на заснеженную улицу, где редкие прохожие торопились по своим делам, и не мог прогнать из головы одну и ту же мысль: сегодня решится всё. И обязательно в его пользу.
Но пальцы монотонно и нервно барабанили по столу.
Кочергин ждал его в вестибюле, как и договаривались ещё вчера. Он стоял у двери, кутаясь в свою потрёпанный полушубок, и нервно поглядывал по сторонам, переминаясь с ноги на ногу; когда князь Барятинский появился на лестнице, чиновник тотчас шагнул вперёд, натянув на лицо маску приветливости.
– Всё готово, ваше сиятельство, – сказал он, понижая голос почти до шёпота. – Власьев уже прибыл в здание губернского суда. Я своими глазами видел, как он туда зашёл.
– Один?
– Именно так-с.
– Хорошо, – ответил Лев Константинович, не глядя на Кочергина, вид которого вызывал неприятное ощущение, словно рядом стоит грязное животное, запах от которого даже мороз перебить не может. – Как выглядел Власьев? Не был ли напуган, встревожен?
– Никак нет, ваше сиятельство, – сказал Кочергин, но в голосе его не было той твёрдости, которая нужна в таких делах; он говорил слишком бойко, будто старался убедить в правоте произносимых слов не столько князя, сколько самого себя. Его глаза мигали часто, беспорядочно. – Я и прежде слышал, что к рукам господина Власьев периодически прилипают ассигнации, – и Афанасий Степанович гаденько похихикал, заставив своего собеседника скривиться, отчего тотчас же перестал.
Лев Константинович поджал губы. Тень пробежала по его лицу.
– Что ж, – многозначительно сказал он. – Посмотрим, чего стоит слово продажного судьи.
Вскоре подали экипаж. Князь Барятинский сел в него, сделав знак Кочергину, что тот или волен идти пешком, или может ехать вместе с кучером (одна только мысль о том, чтобы оказаться с ним рядом в карете, вызывала приступ брезгливости). Чиновник выбрал второе, и они покатили к зданию суда.
Пока ехали, Лев Константинович с интересом смотрел в окошко, покрытое по краям морозными узорами. Солнце уже поднялось выше крыш, и снег искрился на шпилях колоколен, на карнизах домов, на спинах извозчичьих лошадей, ослепительно белый, чистый, как будто не было вчерашнего вечера и грязного трактира, в котором он, князь Барятинский, унижался перед судебным чиновником, покупая его помощь.
Город просыпался; звон колоколов доносился издалека, неторопливый и важный; на улицах становилось всё более людно. Купцы открывали лавки, выкладывая на прилавки товары, извозчики выкрикивали седоков своими охрипшими голосами, и редкие прохожие спешили по своим делам, кутаясь в воротники, дыша паром. Улица пахла лошадиным навозом, свежим хлебом, смолистым дымом. Лев Константинович ехал и думал о том, что сегодня всё обязательно решится в его пользу. Потому что какой глупец откажется от пяти тысяч рублей и крупного надела земли, цена которому ещё больше?
Он прокручивал в голове вчерашнюю встречу с Власьевым, вспоминал его пальцы с двумя крупными золотыми перстнями, но не украшенные, как у многих представителей столичной знати, массивными драгоценными каменьями. Его блестящие глаза, когда он смотрел на деньги, нервное покашливание и то, как судья поправлял воротник: то ли душно ему было в провонявшем мокрой овчиной и кислыми щами трактире, то ли алчность сдавливала грудь.
«Он сделает это, – думал князь Барятинский. – Он должен. Я заплатил ему достаточно. Никто не отказывается от таких денег. Никто». Но сколько ни убеждал себя Лев Константинович, а маленькая юркая змейка сомнения крутилась где-то на дне души. Что будет, если Власьев не поможет, не сделает то, что обещал?
Когда он вошёл в зал заседаний, там уже были Ветлугин и Анна. Помещение ещё не успело прогреться, несмотря на две крупные покрытые изразцами печи, и было ещё достаточно холодным. При дыхании даже пар вырывался, но лишь едва заметно: истопники старались. Резкий солнечный свет лился из высоких окон на полированные столы и скамьи.
Князь Барятинский обратил внимание, что Алексей Николаевич Ветлугин был спокоен, даже весел – он разговаривал с каким-то чиновником и улыбался, жестикулируя в такт своим словам, демонстрируя полную уверенность человека, сознающего свою правоту. Анна сидела рядом, сложив руки на коленях, и смотрела перед собой, не поднимая глаз; на ней было то же тёмно-синее платье, что и вчера, с накинутой поверх душегреей, и Лев Константинович заметил, что девушка, несмотря на теплые одежды, слегка дрожит – то ли от холода, веющего из широких окон, то ли от нервного напряжения. На шее девушки пульсировала голубая жилка.
Князь вдруг представил, как подходит, порывисто наклоняется и прикасается губами к этой жилке. Пылко, страстно, и шепчет, порождая мурашки на тонкой девичьей коже: «Анна, я весь мир готов бросить к твоим ногам, лишь бы ты согласилась стать моей!» Но Лев Константинович тут же закрыл глаза и отвернулся, прогоняя наваждение.
Он прошёл на своё место, его шаги звучали громко в тишине, и сел. Всё его тело находилось в напряжении. Больше не смотрел на Анну. Только на Власьева, который сидел на своём месте, перебирая какие-то бумаги и не поднимая глаз. Лицо судьи было неподвижным, восковым. Когда их взгляды встретились, судебный заседатель тотчас отвёл глаза, и князь почувствовал острый укол – неужели всё сорвалось?
Вскоре зал заполнился любопытствующей публикой. После этого секретарь поднялся и громогласно повелел всем встать. Вошёл председательствующий судья, занял своё место. Он объявил заседание открытым. Началось последнее слушание. В зале, не в пример предыдущим дням, царила тишина. Только слышно было дыхание людей, да как скрипит перо секретаря, записывающего показания. То был ясный, чёткий звук, который, казалось, отзывается в каждом присутствующем. Разве ещё изредка покашливал кто-то из зрителей, сидевших на задних скамьях. Вчерашний шум и гул не возобновлялись; теперь все были страшно заинтересованы в том, чтобы ничего не пропустить.
– Вчера суд заслушал показания свидетелей, – начал председательствующий, поправляя очки и оглядывая зал поверх них. – Сегодня мы подведём итоги и вынесем решение. Господин Ветлугин, у вас есть что добавить к ранее сказанному? Возможно, вы готовы представить нам новых свидетелей или письменные доказательства своей правоты?
Титулярный советник медленно, с достоинством поднялся.
– Ваше благородие, – сказал он, – я уже представил все доказательства: показания графа Шувалова, свидетельства мещан Захаровых, письменное заявление Варвары Алексеевны Васнецовой и её почившего брата. Все они в один голос заявляют о том, что князь Барятинский владеет документом, доказывающим, что девушка Анна, дочь мещанина Михайлы Львова является свободным человеком. Я прошу суд признать вольную, подписанную покойным князем Константином Сергеичем Барятинским, действительной и объявить Анну, дочь Михайлы Львова, более никому не принадлежащей, кроме как Господу.
Судья кивнул и повернулся к Льву Константиновичу.
– Ваше сиятельство, – сказал он, – у вас есть что возразить?
Лев Константинович поднялся. Он чувствовал, как дрожат его руки, как сердце бьётся неровно, но заставил себя говорить спокойно, ровно, не повышая голоса.
– Ваше благородие, – сказал он, и голос его прозвучал резко, – свидетели, представленные титулярным советником Ветлугиным, равно как сказанное и написанное ими есть суть ложь и клевета. Эти люди желают меня очернить. Граф Шувалов – старик, который уже не помнит, что говорил; Захаровы – бедные мещане, готовые за деньги свидетельствовать в чью угодно пользу; а Варвара Алексеевна – моя жена, которая решила мне отомстить. Я прошу суд не принимать во внимание их показания.
Судья слушал, не перебивая, его лицо оставалось неэмоциональным. Потом сказал:
– Есть ли у вас другие свидетели?
– Только мой управляющий Терентий Степаныч. Он ещё не выступал.
– Так и где же он?
– Я прошу дать мне время, чтобы найти его, – сказал он, лихорадочно пытаясь понять, отчего Власьев упорно молчит.
– Ваше ходатайство отклоняется, – решительно сказал председательствующий судья. – У вас, ваше сиятельство, было достаточно времени для того, чтобы подготовиться к заседанию. Если вы не соблаговолили этого сделать, то виноваты в этом исключительно сами. За сим я заявляю, что мы удаляемся в совещательную комнату, где примем окончательное решение.
Лев Константинович смотрел на Власьева, и в этом взгляде была вся его надежда, что подкуп всё-таки сработает. Что когда начнётся обсуждение, тот скажет своим коллегам: «Я голосую против иска титулярного советника Ветлугина». «Он сделает это, – повторял про себя князь. – Он должен сделать это. Я заплатил ему».
Секретарь поднялся и потребовал, чтобы все сделали то же самое. Судьи со скрипом стульев и шуршанием мантий поднялись и удалились в дверь, расположенную за их спинами. В зале зашушукались, заговорили, стали обсуждать, высказывая разные предположения о том, кто победит и проиграет.
Ожидание продлилось около четверти часа. Вскоре дверь совещательной комнаты отворилась, судьи вернулись, и присутствующим снова пришлось приветствовать их стоя. Когда все расположились, председательствующий сказал:
– Дамы и господа, мы готовы объявить наш вердикт относительно иска титулярного советника Ветлугина Алексея Николаевича, поданного к князю Барятинскому Льву Константиновичу о признании крестьянки Анны Львовой свободной на основании вольной, подписанной князем Константином Сергеевичем Барятинским, – её прежним хозяином, ныне покойным.
В зале повисла гробовая тишина.