Мы с братом Пашкой с детства были людьми семейными. Не в том смысле, что любили друг друга без памяти, а в том, что всё семейное имущество воспринимали как нечто священное, требующее нашего бдительного участия.
Особенно когда речь шла о папе.
Наш отец, Аркадий Ильич, после смерти мамы жил уже одиннадцатый год один, тихо, размеренно и без всяких неожиданностей. У него были привычки крепкие, как советский сервант: утром радио, днём суп, вечером кефир и перед сном передача про здоровье. И вдруг в апреле с ним произошло что-то подозрительное.
Во‑первых, он купил себе новые туфли.
Во‑вторых, стал бриться не через день, а ежедневно.
В‑третьих, однажды я застала его на кухне, где он зачем‑то нюхал мандарин и улыбался так, будто ему снова сорок пять.
– Паш, – сказала я брату, – с отцом неладно.
– В каком смысле?
– В романтическом.
Пашка помолчал.
– Не пугай меня. Я и так еле сплю. Он вчера рубашку гладил. Сам.
Это уже было серьёзно. Папа в жизни ничего не гладил добровольно. Даже полотенце он считал вещью, которая должна мяться с достоинством.
Через два дня он объявил за ужином:
– У меня, дети, в жизни намечаются перемены.
Я чуть не выронила ложку.
Пашка насторожился так, будто услышал слово «пожар».
– Какие ещё перемены?
Папа загадочно отпил чай и ответил:
– Приятные.
Нам этого было достаточно, чтобы начать беспокоиться всерьёз. Потому что у папы была двухкомнатная квартира на хорошей улице, вклад, старая, но крепкая дача и удивительная склонность доверять людям, если они говорили с ним ласковым голосом.
– Ясно, – сказала я Пашке уже на лестничной клетке. – Появилась женщина.
– Или секта, – мрачно предположил он. – Но женщина хуже.
***
Мы решили не гадать, а выяснить. Организовали наблюдение. Пашка караулил у дома, я возле библиотеки, куда папа вдруг зачастил, хотя раньше утверждал, что все нужные книги прочёл ещё в армии.
И вот там, возле библиотеки, я её и увидела.
Она стояла рядом с папой у клумбы с тюльпанами и смеялась. Невысокая, полноватая, в сиреневом пальто и с такой аккуратной седой причёской, будто у неё дома отдельная щётка для каждого локона. Папа рядом с ней расправил плечи и даже держал в руках бумажный стаканчик с кофе. С кофе! Человек, который сорок лет признавал только чай из заварника.
– Пашка, – прошептала я в трубку, прячась за афишную тумбу. – У нас ЧП. Там дама.
– Симпатичная?
– Не в этом дело.
– А в чём?
– В том, что она уже улыбается, как будущая хозяйка папиного балкона.
Пашка примчался через двадцать минут. Мы проследили за ними до набережной, где они ели мороженое и обсуждали каких-то художников. Это было совсем плохо. Отца явно затягивало.
***
Через неделю произошло официальное знакомство. Папа привёл её в кафе при доме культуры, куда зачем-то позвал и нас.
– Познакомьтесь, – сказал он с видом человека, который сейчас объявит о строительстве моста. – Это Тамара Васильевна.
Тамара Васильевна приветливо кивнула.
– Очень рада.
Мы с Пашкой смотрели на неё молча. Она была на удивление спокойная. Никакого золота, никакого хищного прищура, никакой вульгарности. Именно это и настораживало. Опытная, решили мы.
Пашка не выдержал первым.
– Сразу договоримся, – сказал он, подаваясь вперёд. – Если у вас серьёзные намерения, то у нас тоже. Мы следим за ситуацией.
Папа поперхнулся компотом.
– Павел!
Но брата уже несло.
– Мы отца в обиду не дадим. И квартиру тоже.
Я решила поддержать линию.
– Да. У нас всё под контролем. Мы люди современные, нас трудно обмануть. Мы сериалы смотрим.
Тамара Васильевна моргнула, потом вдруг грустно улыбнулась.
– Господи, Аркадий Ильич, какие у вас бдительные дети.
Папа покраснел так, что уши стали малиновые.
– Не обращайте внимания. Они... своеобразные.
После кафе он с нами не разговаривал два дня. А мы, наоборот, решили, что действуем правильно. Ведь в таких случаях нельзя расслабляться.
На помощь призвали двоюродную тётю Зину – женщину с богатым жизненным опытом и привычкой вмешиваться в чужие судьбы с театральным размахом. Когда-то она играла Снегурочку в заводском ДК и до сих пор считала себя актрисой.
– Зин, – сказали мы, – надо провести профилактическую операцию.
– Какую ещё?
– Напугать отца. Убедить его, что эта Тамара уже кого-нибудь обобрала. Желательно старика. Ещё лучше двух.
Тётя Зина задумалась, потом спросила:
– А мне за это что?
– Электрический чайник, – сказал Пашка.
– С подсветкой?
– Синей.
Она согласилась.
На следующий день Зина надела чёрную косынку, старое пальто и явилась к папе с лицом женщины, пережившей три войны и один раздел имущества. Тамара как раз была у него в гостях.
Зина вошла, села на краешек стула и дрожащим голосом сообщила, что прекрасно знает эту Тамару. Что та якобы когда-то вскружила голову её знакомому пенсионеру Георгию Матвеевичу, после чего тот остался без гаража, без денег и без моральной устойчивости.
– Она умеет входить в доверие, – шептала Зина, трагически глядя в потолок. – Сначала пироги, потом давление меряет, а потом бац! – и уже переписано имущество.
Папа побледнел.
Тамара Васильевна встала молча. Посмотрела сначала на Зину, потом на отца, потом на нас, которые сидели с постными лицами и изображали внезапный шок.
– Понятно, – сказала она тихо. – Очень жаль.
И ушла.
***
Папа долго стоял у окна. Потом повернулся к нам и произнёс таким голосом, что даже Пашка втянул голову в плечи:
– Какие же вы мелкие люди.
Но мы тогда решили, что победили. Папа снова сидел дома, ел гречку без аппетита и больше не нюхал мандарины. Мы даже стали строить планы на дачу: Пашка хотел баню, я – теплицу.
А потом всё перевернулось.
Совершенно случайно соседка Лидия Фёдоровна, главная информационная служба нашего квартала, сказала мне у подъезда:
– А ваша папина знакомая, между прочим, женщина видная. У неё квартира большая, в новом доме, и машина японская. И ещё домик за городом, с яблонями. Детей нет, живёт одна. Теперь, правда, с ней какой-то бывший профессор ходит, всё время с цветами.
У меня похолодели руки.
В тот же вечер я примчалась к Пашке.
– Мы совершили чудовищную ошибку.
– Что ещё?
– Тамара Васильевна не охотница за имуществом.
– А кто?
– Самостоятельная обеспеченная женщина.
Пашка сел.
– Насколько обеспеченная?
– Очень.
Он встал.
– Насколько самостоятельная?
– Настолько, что у неё свой автомобиль и участок.
Брат побледнел так быстро, будто ему озвучили диагноз.
– То есть... это не она на папину квартиру нацелилась?
– Нет.
– Это папа мог удачно жениться?
– Именно.
Мы посмотрели друг на друга с выражением людей, которые собственными руками выбросили лотерейный билет в мусорное ведро.
– Идиоты, – прошептал Пашка.
– Редкие, – согласилась я.
***
На следующее утро мы бросились к отцу. Он сидел на кухне в халате и мрачно чистил варёное яйцо.
– Папа, – начала я осторожно. – Нам надо поговорить.
– Не надо.
– Надо, – подключился Пашка. – Мы всё поняли.
– Поздравляю.
– Нет, правда. Мы были неправы. Крайне неправы. Чудовищно неправы.
Папа поднял на нас уставшие глаза.
– Это вы сейчас из любви ко мне осознали или по другой причине?
Мы замялись.
– По совокупности факторов, – честно сказал Пашка.
Папа хмыкнул.
– Тамара Васильевна, между прочим, единственный человек за последние годы, с которым мне было легко. Она не про квартиру спрашивала. Она со мной в шахматы играла. И смеялась над моими шутками.
Мне даже стало немного стыдно. Ненадолго, но сильно.
– Пап, давай всё исправим, – сказала я. – Мы извинимся.
– Поздно, – ответил он. – Она теперь с Николаем Сергеевичем общается. Он, в отличие от некоторых, ведёт себя как человек.
Это звучало как приговор.
***
Но мы не сдались. Выяснили, что Тамара Васильевна бывает по субботам на ярмарке ремёсел в городском саду. Туда и отправились: я, Пашка и папа, которого практически вытолкали из дома силой.
Она действительно была там. Стояла у прилавка с керамикой и разговаривала с сухим, аккуратным мужчиной в бежевом плаще. Вид у него был такой, будто он с рождения умеет пользоваться салфетками и уважает чужие границы.
– Тамара Васильевна! – крикнула я.
Она обернулась. Увидела нас. Лицо у неё стало вежливое, но холодное.
– Добрый день.
Пашка шагнул вперёд.
– Мы пришли извиниться. Особенно за тётю Зину. Чайник мы ей, кстати, так и не купили.
– Павел, – прошипела я.
Но Тамара Васильевна вдруг усмехнулась.
– Хоть в чём-то справедливость есть.
Папа стоял молча, мял в руках кепку.
– Тамара... – начал он. – Я виноват. Я должен был сразу понять, что это глупая выдумка. Простите меня.
Она посмотрела на него долго и внимательно.
– А вы поверили.
– Поверил, – тихо сказал папа. – Потому что испугался. Не за квартиру. За покой. А в итоге потерял куда больше.
Николай Сергеевич тактично отошёл к стенду с деревянными ложками.
Я решила добить ситуацию.
– Мы тоже виноваты. Очень. Мы вели себя как... как паникёры. И если вы захотите, мы готовы заглаживать вину. Помогать. Возить. Копать. Красить. Что угодно.
– Пашка даже права собирается получать, – добавила я.
– Уже записался, – быстро подтвердил он.
Тамара Васильевна посмотрела сначала на него, потом на меня, потом на папу. И сказала:
– Я подумаю.
***
С тех пор прошло две недели. Папа стал снова бриться каждый день, но пока без прежнего блеска в глазах. Пашка учит билеты по вождению с таким рвением, будто от этого зависит его судьба. Что, в сущности, недалеко от правды. А я купила Тамаре Васильевне хороший чай и открытку без пошлых стихов.
Тётя Зина предлагает явиться к ней лично и пасть ниц, но мы пока боимся, что это ухудшит положение.
Иногда папа вздыхает и говорит:
– Вот ведь как. Хотел просто немного пожить для себя.
И тогда нам становится совсем неловко.
Хотя, если честно, надежды мы не теряем. Вдруг Тамара Васильевна ещё даст нам шанс. Всё-таки люди мы семейные. Упорные. Если уж что-то упустили по глупости, будем возвращать до последнего.
Особенно если речь идёт о счастье близкого человека.
Ну и о доме с яблонями, конечно.