– Ир, скажи честно: мы с тобой открыли чайную или очень красиво оформили большую глупость?
Зоя в третий раз пересчитала выручку, постучала ногтем по экрану калькулятора и посмотрела на пустой зал с таким выражением, будто лично он был виноват во всём с самого утра.
В кассе лежали две мятые сотни, несколько десяток, горсть монет и чек за молоко, который почему-то оказался не в той ячейке. На витрине, под идеально чистым стеклом, всё ещё стояли два куска творожного пирога, три булочки с корицей, половина яблочной шарлотки и тот самый черничный тарт, на который Зоя возлагала почти неприличные надежды. Утром он казался ей доказательством того, что всё у них получится. К пяти вечера – укором.
Ирина, стоявшая у кофемашины, не сразу ответила. Она протирала и без того чистую чашку – не потому, что та нуждалась в спасении, а потому, что руки надо было чем-то занять. Когда весь день ждёшь, что в дверь вот-вот войдут люди, а дверь вежливо молчит, начинают очень мешать собственные мысли.
– Мы открыли чайную, – сказала она. – Просто понедельник.
– А-а. Видимо, дело в понедельнике, – Зоя кивнула с таким видом, словно сейчас готова была лично составить список виноватых по дням недели. – Хорошо. Тогда во вторник нам, видимо, помогут высшие силы.
Ирина улыбнулась. Не потому, что ей было весело. Просто если Зоя начинала шутить сухо и коротко, это означало, что до настоящей паники осталось около часа.
За окном медленно темнело. Октябрьский вечер в спальном районе наступал без всякой поэзии – просто серое небо вдруг становилось ближе, стекло в двери отражало лампы, а редкие прохожие начинали идти быстрее, будто кто-то незаметно прибавлял им скорость. Вывеска над входом горела ровно, без мигания – хотя ещё утром обе были уверены, что именно она и откажет первой.
Чайная была маленькая. Настолько маленькая, что утром, когда Зоя в сотый раз расставляла салфетницы и поправляла табличку «Открыто», ей казалось, будто помещение нарочно дышит ей в затылок. Но к вечеру пустота вдруг сделала его слишком просторным.
Пять столиков у окна и вдоль стены. Небольшая витрина с выпечкой. Высокий стеллаж с банками чая. Меловая доска, на которой Зоя своим аккуратным, почти школьным почерком написала: «Шарлотка с яблоками. Пирог с курицей. Чай с мятой и чабрецом».
С утра всё казалось другим. Светлее. Смелее. Даже скатерти в мелкую клетку выглядели не тревожно-нарядными, а просто хорошими. В восемь тридцать они открыли дверь, и Зоя, которая последние три недели спала по четыре часа и делала вид, что не устала, вдруг сказала:
– Всё. Назад дороги нет.
Ирина ответила:
– Назад нам и не надо.
Это прозвучало спокойнее, чем она чувствовала на самом деле. Потому что назад действительно было не надо. Просто впереди пока тоже ничего нельзя было разглядеть.
***
Их чайная стояла на углу обычного двора, в доме, где на первом этаже прежде сменилось всё, что только может смениться в помещениях с отдельным входом: магазин сантехники, зоотовары, крохотная парикмахерская, снова магазин – на этот раз с товарами для праздника, потом что-то вроде офиса, куда никто не заходил, и, наконец, почти год пустые окна с выгоревшими полосами от старых объявлений. Когда Зоя впервые показала Ирине это помещение, там пахло пылью, сыростью и чужим равнодушием. У стены стоял продавленный диван, в углу валялись пластиковые панели, а на полу сохранился след от огромного шкафа.
– Здесь будет окно, – сказала тогда Зоя, указывая на грязное стекло, словно уже видела за ним их чайник, горшки с геранью и человека, который зашёл погреться и неожиданно остался. – Здесь витрина. Здесь два столика. Нет, три. Нет, пять. Смотря как поставить.
– Зоя, здесь сейчас стоит диван без одной ножки, – заметила Ирина.
– Так это даже хорошо. Значит, хуже уже было.
Сейчас дивана не было. Пыль отмылась. Стены стали тёпло-бежевыми. У входа появилась аккуратная вешалка, которую Зоя нашла на распродаже закрывающегося кафе. Кофемашину они купили подержанную, но приличную. Чашки собирали буквально поштучно: часть взяли в оптовом магазине, часть выпросили у знакомой, закрывавшей кондитерскую, а две любимые чашки Зоя и вовсе принесла из дома, заявив, что «нормальная чайная без нормальных чашек – это уже не чайная, а помещение с горячей водой».
Они готовились к открытию почти два месяца. Если говорить честно – Зоя готовилась, а Ирина всё это время пыталась догнать собственную смелость.
Идея была Зоина. Конечно, Зоина.
– Слушай, если не сейчас, то когда? – сказала она однажды в середине июля, когда они сидели на кухне у Ирины и ели магазинный кекс, который обе ругали, но всё равно доедали. – Нам по сколько, Ир?
– Пятьдесят восемь тебе пока не исполнилось, – машинально ответила Ирина. – Только пятьдесят шесть.
– Это не отменяет общего драматизма, – отрезала Зоя. – Я к тому, что мы ещё не старые, но нас уже все потихоньку пытаются поставить на полочку. Особенно если ты не замужем, не в начальниках и не бегаешь с лицом человека, у которого всё прекрасно.
Ирина тогда только улыбнулась.
Зоя продолжила:
– У меня, между прочим, есть руки, голова и двадцать пять лет опыта, как накормить человека так, чтобы он ещё неделю вспоминал. У тебя есть вкус, терпение и умение разговаривать так, что люди начинают говорить с тобой по-человечески даже в очереди в поликлинике. Почему бы нам это всё не соединить?
– Потому что для этого нужны деньги.
– Деньги – это вопрос неприятный, но решаемый. А вот время – нет.
Ирина помнила тот разговор слишком хорошо. Как и свой первый ответ:
– Я не могу.
Зоя даже не удивилась.
– Ты всегда сначала говоришь «не могу». Потом думаешь. Потом боишься. Потом всё равно делаешь.
– А если в этот раз нет?
– Тогда я отстану, – сказала Зоя. – На два дня.
Через неделю они поехали смотреть помещение.
Ещё через две недели считали, сколько у кого накоплений, сколько можно занять у жизни без окончательного унижения и какой кредит не убьёт их до весны.
Ещё через месяц Ирина впервые поймала себя на мысли, что выбирает не просто краску для стен, а какую-то новую версию своей жизни.
Эта мысль её и пугала больше всего.
Потому что старая версия была понятной, хоть и тесной.
***
Много лет Ирина преподавала литературу в колледже. Потом часы урезали, потом программу переписали, потом пришла молодая завуч с выражением лица, словно всё, что было до неё, существовало лишь по недоразумению. Ирина ушла не в один день и не хлопнула дверью – такие, как она, вообще редко хлопают дверями. Она досидела до конца учебного года, доработала, закрыла ведомости, ещё раз провела консультацию у тех, кто всё равно не собирался читать «Тихий Дон», и только летом поняла, что впервые за долгие годы не ждёт сентября.
Дом тоже давно стал слишком тихим. Дочь Аня жила отдельно, работала много, звонила нерегулярно, но честно. Бывший муж давно существовал в той части памяти, которую не вытаскивают без необходимости: не потому, что больно, а потому, что слишком утомительно заново объяснять себе, где именно всё разошлось. Мать умерла три года назад. После похорон Ирина долго не могла выбросить банку старого малинового варенья из её холодильника – не потому, что варенье было нужно, а потому, что пока оно стояло, казалось, что и сама жизнь матери ещё как-то не до конца разобрана.
У Зои всё было иначе и одновременно похоже. Её никто не «сокращал» из жизни – она сама уходила первой, когда понимала, что дальше начнут унижать. Последние десять лет она работала в сети столовых, где сначала ещё можно было что-то делать по-человечески, а потом всё свелось к отчётам, удешевлению и фразе «люди и так съедят». На эту фразу Зоя однажды посмотрела так, что молодой управляющий осёкся на полуслове. Через месяц она написала заявление.
– Я не умею кормить «и так», – сказала она тогда Ирине. – Или нормально, или пусть без меня.
У неё был взрослый сын, живший отдельно, бывший муж, который периодически возникал то с просьбами, то с советами, будто развод не отменял его привычки считать себя значимым, и хроническая усталость, которую Зоя скрывала за резкостью, как некоторые скрывают боль за духами – вроде бы чувствуешь, но не сразу понимаешь, что это защита.
Теперь обе стояли посреди своей чайной и делали вид, что этот день просто «спокойный». Хотя слово «спокойный» здесь подходило так же, как бальное платье для похода в районный ЖЭК.
***
Днём люди всё-таки заходили. Просто не так, как им мечталось.
В одиннадцать утра пришла женщина из соседней аптеки, попросила кофе с собой и долго извинялась за мелочь.
Потом молодой мужчина в спортивной куртке купил две булочки и спросил, можно ли платить переводом.
Потом заглянула бабушка с пакетом, долго изучала витрину и сказала: «Красиво у вас. Потом зайду» – и не вернулась.
Потом две школьницы взяли один чай на двоих и полчаса фотографировали шарлотку.
В обед появилась надежда: зашёл мужчина из шиномонтажа через дорогу и попросил «что-нибудь сытное». Зоя едва не прослезилась от словосочетания «что-нибудь сытное». Выдала ему пирог с курицей, кусок киши, салат, чай и даже компот – почти как дорогому родственнику. Мужчина съел всё молча, кивнул и сказал: «Нормально». После его ухода Зоя ещё минут пять стояла, сложив руки на груди.
– Для мужчины, который чинит колёса, «нормально» – это почти признание в любви, – успокоила её Ирина.
– Мне не нужна его любовь. Мне нужна выручка.
И вот теперь было почти пять, а выручка смотрела на них скромно и виновато.
Зоя поднялась из-за кассы и прошлась по залу. Подправила сахарницу на третьем столике. Поправила и без того ровную стопку салфеток. Остановилась у витрины, посмотрела на тарт и сказала:
– Если он не продастся сегодня, завтра я нарежу его бесплатно. Как рекламную акцию.
– Не надо бесплатно, – мягко возразила Ирина. – Лучше просто предложим к чаю.
– Так, Ир. Только не начинай сейчас свою деликатность. Мы не благотворительное общество.
– Я и не начинаю. Просто… первый день.
– Ты это уже говорила.
– А ты уже считала.
Зоя фыркнула, но уголком рта всё-таки улыбнулась.
В такие моменты Ирина особенно ясно понимала, почему вообще согласилась на всё это. Не только из-за чайной. Из-за Зои тоже.
***
Они дружили не с юности. Это была не та дружба, где хранят школьные тайны и фотографии в нелепых шапках. Они встретились позже, уже когда у каждой была работа, семья, усталость, привычки и навык сразу распознавать, с кем можно не притворяться.
Много лет назад Зоя пришла в колледж, где работала Ирина, налаживать питание после очередной смены подрядчиков. В первый же день устроила такой разнос поставщику за прокисшую сметану, что даже директор говорил с ней потом уважительно. Ирина наблюдала это из дверей преподавательской и подумала, что в мире всё-таки есть люди, которые умеют не мяться, когда надо сказать правду.
Через неделю они пили чай в столовой после занятий. Ещё через месяц обменивались контейнерами с едой. Ещё через год обсуждали не только работу, но и детей, мужей, усталость, цены, врачей, глупость начальства и то странное чувство, когда ты в сорок с лишним внезапно понимаешь, что жизнь – это не всегда то, что с тобой происходит, но и то, что ты всё время откладываешь.
Зоя никогда не говорила утешительных глупостей. Ирина никогда не требовала от неё мягкости. Это было удобно. Честно. Надёжно.
Когда Ирина разводилась, Зоя не сказала ни «держись», ни «всё к лучшему». Она просто приехала вечером с большой кастрюлей куриного бульона, достала из пакета пакет хорошего чая и спросила:
– Ты есть будешь или сначала всех мысленно убьёшь?
Ирина тогда впервые за неделю нормально поела.
Теперь Зоя снова была рядом. Только на этот раз спасать предстояло не чей-то дурной характер, а их собственную затею.
***
В дверь звякнул колокольчик.
Обе одновременно повернули головы.
На пороге стояла женщина в светлом плаще, с аккуратно уложенными волосами и пакетом из магазина косметики. Она оглядела зал так, словно проверяла, не ошиблась ли адресом.
– Мы открыты, – сказала Ирина, хотя это и так было очевидно.
– Я вижу, – ответила женщина. Голос у неё был приятный, чуть усталый. – У вас можно просто чай?
– Конечно, – быстро сказала Ирина. – Чёрный, зелёный, травяной…
– Обычный чёрный. И… – женщина посмотрела на витрину. – Вот этот кусок шарлотки.
Зоя уже была у кассы – деловая, собранная, почти бодрая. Ирина знала этот её режим: чем тяжелее день, тем прямее спина.
Женщина выбрала столик у окна. Сняла плащ, аккуратно повесила его на спинку стула, поставила рядом пакет и села так, будто очень давно не знала, куда деть руки. Ирина принесла ей чай и шарлотку. Та поблагодарила, улыбнулась и сразу отвернулась к окну.
– Хорошее пальто, – шепнула Зоя, как только Ирина вернулась за стойку. – У людей ещё есть деньги. Уже легче.
– Зоя…
– Что «Зоя»? Я ищу признаки жизни.
Женщина сидела долго. Чай выпила не спеша. Шарлотку ела маленькими кусочками, иногда просто держа вилку в руке и не двигаясь. Дважды смотрела на телефон, но никому не звонила. Потом попросила ещё чай.
– Вам подогреть? – спросила Ирина.
– Если можно.
– Конечно.
Когда приносила вторую чашку, Ирина заметила, что у женщины очень аккуратный макияж и немного усталый взгляд. Такими глазами часто смотрят люди, которые весь день держались, а вечером вдруг поняли, что можно уже не держаться.
К шести зашли ещё двое – пенсионер в кепке, которому понадобился «просто кипяток, если не жалко», и девушка лет тридцати с бейджиком, вероятно, из салона через дорогу. Девушка взяла латте, пирог с луком и яйцом и почти сразу ушла, сказав, что «позже ещё заглянет». Пенсионер выпил свой кипяток, съел принесённое с собой печенье и оставил на блюдце пятьдесят рублей, хотя Ирина уверяла, что не надо. Он ответил:
– Порядок должен быть.
И эта фраза почему-то немного её растрогала.
К половине седьмого они поняли, что большого наплыва уже не будет. За окном окончательно стемнело, на стекле зажглись отражения ламп, мимо проходили люди с пакетами, кто-то вёл ребёнка за руку, кто-то разговаривал по телефону, кто-то смотрел себе под ноги. Обычный вечер обычного района.
Женщина в светлом плаще всё ещё сидела у окна.
Зоя уже не делала вид, что занята только делом. Она молча резала лимон, потом вдруг сказала:
– Ир.
– М?
– А если не пойдёт?
Ирина посмотрела на неё.
Та стояла, опираясь ладонями о столешницу, и впервые за весь день выглядела не сердитой, не деловой, не собранной – просто уставшей.
– Ну вот честно. Если не пойдёт? – повторила Зоя. – Скажут же: на старости лет решили в предпринимательницы поиграть. Все умные же. Все всегда знают, как другим жить.
Ирина медленно поставила чашку на сушилку.
– Ну, не на старости лет.
– Спасибо, сейчас очень помогло.
– И не поиграть.
– Это я уже почувствовала по кредиту.
– Зой, если даже не пойдёт, это всё равно лучше, чем сидеть и думать, что мы хотя бы не попробовали.
Зоя ничего не ответила.
Сзади тихо звякнула чашка.
– Простите, – сказала женщина у окна. – Можно ещё немного кипятка?
Ирина подошла. Вблизи женщина казалась моложе, чем сначала подумалось. Может, пятьдесят два, может, пятьдесят четыре.
– Конечно, – сказала Ирина.
– У вас очень спокойно, – неожиданно добавила женщина.
– Это потому что пока мало людей, – попыталась улыбнуться Ирина.
Женщина посмотрела на неё внимательно. Потом сказала:
– Нет. Это не из-за людей.
Ирина принесла кипяток.
Через несколько минут женщина сама подошла к стойке с чашкой в руках.
– У вас первый день? – спросила она.
– Да.
– Видно.
– В плохом смысле?
– В хорошем, – женщина впервые улыбнулась по-настоящему. – Когда место только открылось, в нём ещё нет усталости.
Зоя, которая прекрасно слышала разговор, подняла брови:
– Вы первая сегодня сказали что-то обнадёживающее.
– Правда? – женщина чуть смутилась. – Я не специально.
Она помолчала, потом вдруг добавила:
– Я просто не хотела идти домой.
Фраза прозвучала негромко. Почти буднично. Но в маленькой чайной, где за окном уже стемнело, а внутри было тепло и пахло яблоками, она вдруг оказалась важнее всего, что случилось за день.
Ирина не сразу нашла ответ.
Зоя перестала вытирать и без того чистый поднос.
Женщина словно сама удивилась, что сказала это вслух. Поправила рукав, отвела взгляд.
– Простите. Глупость какая-то.
– Нет, – сказала Ирина. – Не глупость.
Женщина коротко кивнула. И после этой маленькой, очень взрослой неловкости вдруг заговорила – сначала так, будто рассказывает не о себе, а о ком-то знакомом. Что живёт недалеко. Что раньше всегда спешила домой, потому что дома кто-то ждал. Что потом долго спешила по инерции, хотя ждать уже было некому. Что месяц назад развелась – слово «развелась» она произнесла спокойно, почти сухо, как диагноз, с которым уже ничего не поделаешь. Что весь последний месяц учится заходить в квартиру и не включать свет сразу во всех комнатах. Что не понимает, сколько теперь покупать хлеба. Что в субботу зачем-то сварила слишком много супа, как привыкла за двадцать с лишним лет. Что сегодня после работы прошла мимо своего подъезда, потом ещё круг вокруг дома, потом увидела их вывеску и решила зайти на пять минут.
– А сижу уже второй час, – сказала она и посмотрела на пустую чашку. – Извините.
– За что? – удивилась Зоя.
Женщина усмехнулась.
– За то, что, наверное, выгляжу как человек, который пришёл в новое место со своими старыми неприятностями.
– У нас тут, – сказала Зоя после короткой паузы, – как раз нет запрета на старые неприятности.
Ирина посмотрела на неё. Зоя ответила взглядом: «Не делай из этого большое событие, а то человек испугается».
Женщина засмеялась. Не громко, но уже не через силу.
– Тогда хорошо, – сказала она. – Потому что новых у меня пока не завелось.
Звали её Тамара.
Она не рассказала всё сразу – и правильно. Люди, которые действительно прожили что-то тяжёлое, редко выкладывают свою жизнь целиком первому встречному. Но того, что она сказала в тот вечер, хватило, чтобы обе подруги вдруг почувствовали: день всё-таки был не пустой.
Тамара ещё посидела немного, потом поднялась, поправила плащ и спросила:
– Вы завтра работаете?
– С девяти, – ответила Ирина.
– Я, может быть, зайду. У вас чай хороший.
– Заходите, – сказала Зоя. – И пирог завтра будет новый.
– Это приглашение?
– Это уже почти реклама.
Тамара улыбнулась и ушла.
***
Колокольчик тихо звякнул. Дверь закрылась.
На минуту в чайной стало очень тихо.
Потом Зоя села на стул у стойки, посмотрела на Ирину и сказала:
– Ну вот. Первый постоянный человек.
– Постоянный? – Ирина улыбнулась.
– Конечно. Я это сразу вижу. Она ещё будет сидеть вон там, у окна. И просить чай покрепче. И делать вид, что зашла случайно.
Ирина налила им обеим по полчашки чая – уже не для посетителей, а для себя.
– У тебя талант, – сказала она.
– Какой именно?
– Назначать судьбу по одному куску шарлотки.
Зоя фыркнула.
– Не преувеличивай. Просто я двадцать пять лет кормила людей. Те, кому есть куда торопиться, не просят второй чайник.
Они сидели молча. За окном редели прохожие. Витрина отражалась в стекле мягким светом. Чайная, ещё утром бывшая только рискованной идеей с арендой и долгами, вдруг впервые стала похожа на место, у которого может появиться своя жизнь.
– Ир, – сказала Зоя спустя время.
– Что?
– А ведь она не про чай сказала.
– Я знаю.
Самое страшное в первый день оказалось не то, что в чайную почти никто не пришёл. Самое страшное было в другом: к вечеру обе поняли, как сильно не хотят возвращаться домой слишком рано.
Ирина – в свою тихую квартиру, где никто не спросит, как прошёл день, и где чайник свистит так громко именно потому, что больше ничего не звучит.
Зоя – в свою, где телевизор разговаривает с пустой комнатой, а бывший муж иногда звонит как ни в чём не бывало, чтобы спросить что-то, будто не было ни лет, ни развода, ни этой странной взрослой усталости, когда ты больше не злишься – просто не хочешь лишних слов.
Они не сказали этого друг другу. Не вслух.
Но обе это поняли.
В половине восьмого Зоя встала.
– Ладно. Закругляемся.
Она перевернула табличку на двери. Ирина начала собирать чашки. Посуды было немного – даже обидно немного, если говорить честно. Но почему-то теперь эта малость уже не казалась такой унизительной, как в пять вечера.
– Завтра я испеку лимонный пирог, – сказала Зоя.
– Ты же хотела грушевый.
– Передумала. Лимонный бодрит.
– Нас или посетителей?
– Сначала нас.
Они прибрали зал, убрали остатки выпечки, проверили холодильник, записали, что нужно докупить. Всё это было новым, но удивительно похожим на какой-то давно знакомый ритуал, в котором спасает не масштаб, а порядок действий: убери, посчитай, закрой, запиши, не думай о самом страшном до утра.
Когда Ирина вышла на улицу, воздух оказался холоднее, чем она ожидала. Зоя возилась с замком, потом ещё раз дёрнула дверь.
– Закрыто, – сказала она, будто не замку, а судьбе.
– На сегодня, – поправила Ирина.
– Хотелось бы.
Они постояли у входа. Свет вывески ложился на мокрый асфальт. Где-то во дворе хлопнула дверца машины. Из соседнего окна тянуло жареным луком. Обычный вечер, который почему-то запомнится.
– Тебя подвезти? – спросила Зоя.
– Нет, я пройдусь.
– Уверена?
– Да.
Зоя кивнула, потом вдруг сказала, не глядя:
– Я сегодня чуть не испугалась.
– Я тоже.
– Не из-за денег даже.
– Я знаю.
Они обе усмехнулись – той усталой взрослой усмешкой, в которой больше понимания, чем веселья.
– До завтра, – сказала Зоя.
– До завтра.
***
Ирина пошла пешком. Мимо аптеки, где уже выключали свет. Мимо детской площадки, на которой оставалась только чья-то забытая лопатка. Мимо своего обычного маршрута, который раньше казался ей просто дорогой домой, а теперь вдруг показался чем-то промежуточным – будто дом уже не был единственной точкой, куда она обязана стремиться.
Она вспомнила Тамарину фразу: «Я просто не хотела идти домой». В пятьдесят с лишним её просто узнают.
Ирина открыла дверь, включила свет в прихожей, сняла пальто, аккуратно повесила шарф на крючок. На кухне стояла чашка, которую она забыла утром. На столе лежал список покупок, составленный ещё вчера. Холодильник тихо гудел, часы над дверью показывали без пяти восемь.
Она вдруг поняла, что впервые за долгое время не хочет сразу включать телевизор.
Вместо этого поставила чайник – уже по привычке, хотя за день чая было столько, что хватило бы на маленький пансионат. Потом села у окна и позволила себе просто посидеть в тишине.
Телефон завибрировал.
Сообщение от Зои:
«Забыла сказать: эта женщина в плаще завтра точно придёт. И ещё. Тарт всё-таки съем сама. Не пропадать же надежде.»
Ирина улыбнулась и ответила:
«Придёт. А тарт не ешь весь одна.»
Зоя написала сразу:
«Поздно.»
Ирина ещё немного посидела, глядя в чёрное стекло. За ним отражалась её кухня, лампа, край занавески, чашка на столе. И её собственное лицо – усталое, спокойное и почему-то не такое пустое, как обычно по вечерам.
День был трудный. Неприбыльный. Нервный. Не такой, о каком рассказывают потом как о «блестящем старте».
Но в нём уже было что-то важное.
Не успех. Пока нет.
Скорее – обещание.
Того, что завтра кто-то снова откроет дверь.
Что одна женщина в светлом плаще, возможно, вернётся.
Что Зоя снова будет ворчать на выручку и спасать всех лимонным пирогом.
Что после шести в маленькой чайной на углу может начаться совсем другая жизнь – не та, которую они планировали в таблицах расходов, а та, ради которой вообще стоило рискнуть.
Ирина сидела у окна, пока чайник не закипел второй раз. Потом встала, выключила его и вдруг подумала, что завтра надо принести синюю вазу. В неё хорошо ставить сухие листья. Зоя, конечно, скажет, что это излишества. Но всё равно оставит.
Перед сном Ирина подошла к шкафу, достала чистую блузку и повесила на спинку стула. Так она не делала уже давно – разве что в прежние годы перед первым сентября.
Потом выключила свет.
И в темноте, уже почти засыпая, вдруг ясно поняла одну простую вещь: завтра ей есть куда спешить.