Райса придвинула ко мне чашку с чаем, и пар от неё защекотал нос. Я отвела взгляд, будто рассматривая узор на клеёнке.
– Да ничего, Рая. Просто вчера георгины выкапывала, спина затекла. Ты же знаешь, осенью с ними возни много.
Она посмотрела на меня так, как умела смотреть только Райса – насквозь. Тридцать лет на почте проработала, и за это время научилась видеть людей лучше любого психолога.
– Надя, Людка из четвёртого подъезда мне вчера звонила. Говорит, у вас на собрании такое было – весь двор гудит.
Я махнула рукой.
– Да ерунда, Рая. Пустяки.
– Вот как раз пустяки ты никогда пустяками не называешь. Рассказывай давай. И по порядку.
Я вздохнула. От Райсы всё равно ничего не скроешь. А может, мне просто хотелось выговориться – так, чтобы кто-то выслушал от начала до конца, не перебивая и не давая советов, которых я не просила.
– Ты же знаешь, я в этом доме тридцать семь лет живу. Мы с Витей в восемьдесят девятом сюда въехали, молодыми совсем. Серёжке тогда годик был. Двор был пустой – асфальт потрескавшийся, два тополя чахлых да песочница ржавая. Я тогда ещё в совхозе декоративных культур работала, и мне весной дали делёнки многолетников – флоксы, лилейники, астильба немного. Ну я и подумала: дай-ка посажу у подъезда. И мне отрада, и людям приятно. Никто не возражал. Так и началась моя клумба.
Я отпила чаю. Райса молчала, только кивала.
– Каждый год я что-нибудь добавляла. Весной тюльпаны, нарциссы. Потом розы появились – уже после того, как мы с Витей разошлись. Это в две тысячи восьмом было. Серёжка уже взрослый, в другом городе работал. Прихожу с работы – а дома тишина. Вот я и шла во двор. Полоть, обрезать, поливать. Руки заняты – голове легче.
Райса понимала без лишних слов. У неё самой муж ушёл из семьи пятью годами раньше моего. Мы тогда часто вместе на лавочке сидели, молчали. И этого молчания было достаточно.
– Клумбы постепенно разрослись. Вдоль всего фасада. Я бордюры камнем выкладывала – потихоньку, каждый год по кусочку. Камни интересные собирала – на стройках, у реки. На арке клематис пустила, у забора возле мусорки ипомею. А потом Борис Степанович из сорок второй квартиры подключился. Он всю жизнь механиком в автопарке отработал, а руки золотые. Фонтанчик сделал из старого керамического таза. Трубу от своей квартиры на первом этаже провёл – полив для передней клумбы, чтобы мне вёдра не таскать. Мы с ним никогда не обсуждали, зачем это делаем. Просто делали. Как дышали.
Райса кивнула.
– Помню твой фонтанчик. Я его ещё в тот год, когда ко мне внучка приезжала, фотографировала.
– Двор изменился, Рая. Сюда мамы с колясками приходили – специально искали лавочку в тени. Дети знали, что на клумбы наступать нельзя. Однажды бабушка с другого района внучку привела – подруга рассказала, что у нас розы красивые. А в прошлом году мы с Борисом Степановичем гортензию посадили. Редкий сорт, «Бесконечное лето». Она на побегах прошлого и текущего года цветёт. Я на саженец полгода копила. А Борис Степанович землю кислую специально со своей дачи привёз. Этой весной гортензия первые бутоны дала – семь штук, крупные, голубовато-розовые.
Я замолчала, потому что в горле встал ком. Райса терпеливо ждала.
– А две недели назад в пятнадцатую квартиру новые соседи въехали. Квартира почти год пустовала, и вот – молодая семья. Муж, жена, мальчик лет семи. Жену зовут Лариса. Лет тридцать пять, может, чуть больше. Ухоженная – маникюр, укладка, одежда с иголочки. И ходит так, будто не во двор выходит, а на совещание.
– Ну, всякие бывают, – осторожно сказала Райса.
– Бывают, Рая. Только вот...
Я снова отпила чаю и продолжила.
В тот первый день я на коленях у петуний стояла – отцветшие соцветия обрывала. Лариса подошла в белых кроссовках и остановилась в двух шагах, будто боялась, что я ей обувь испачкаю.
– Это вы тут цветы сажаете?
Я подняла голову, вытерла руки о фартук.
– Я. Уже тридцать семь лет.
Она сморщила нос.
– А нельзя ли как-нибудь поменьше сажать? Особенно возле окон. У ребёнка аллергия.
Я растерялась. Петунии стояли в трёх метрах от стены дома и почти не пахли. Какие от них аллергии?
– Знаете, петунии аллергию обычно не вызывают. Там пыльцы почти нет.
Она посмотрела на меня так, словно я ей грубила.
– Я учту ваше мнение, – сказала она и развернулась.
Вечером я Борису Степановичу рассказала. Он покачал головой.
– Я её мужа видел. Машину во дворе мыл. Нормальный мужик, разговорчивый. Но видно, что жена в доме главная.
– А клумбы-то тут при чём? – спросила я.
Борис Степанович пожал плечами и пошёл фонтанчик подправлять.
Через три дня я опять её встретила. Она стояла у моих пионов и фотографировала их на телефон. Только как-то странно – не сами цветы, а будто снизу, с уровня земли. Я подошла.
– Лариса, а что вы фотографируете?
Она обернулась и нисколько не смутилась.
– Фиксирую текущее состояние двора. Для чата жильцов. Знаете, у нас в доме есть группа – вы, наверное, не в курсе, раз телефоном особо не пользуетесь.
Я действительно в тот чат не заходила. Серёжка меня зарегистрировал, но я туда не лезла – что мне там делать, я и так всех соседей знаю.
– И что же вы там фиксируете?
– Ну вот, например, ваши клумбы. Они же противопоказаны с точки зрения пожарной безопасности. Зелёные насаждения не должны находиться вплотную к стене здания.
– Лариса, клумбы от стены на тридцать сантиметров. Они никому не мешают. Пожарная машина во двор заедет спокойно.
Она улыбнулась той улыбкой, какой улыбаются детям, которые говорят что-то милое, но глупое.
– Давайте не будем спорить. На собрании всё обсудим.
И ушла. А я осталась стоять. Пионы качались на ветру, тяжёлые розовые шапки кивали, будто всё слышали и сочувствовали. Эти пионы – мамины. Она привезла их из своей деревни, и я пересадила их сюда, когда мама переехала к родственникам двенадцать лет назад. Кусты разрослись, стали огромными. Каждый июнь – розово-белое облако, аромат на весь двор. Такого сорта сейчас нигде не найдёшь.
Вечером мне Серёжка позвонил. Я как всегда обрадовалась – он не каждый день звонит, работа у него напряжённая. Спросил, как здоровье, как погода. Я рассказала про новые розы, которые в прошлом месяце посадила. Он посмеялся ласково: «Мам, у тебя там уже ботанический сад, пора билеты продавать». А потом спросил, как соседи, не обижают ли. Я сказала – всё хорошо. Зачем ему знать? Он далеко, приехать не может, только расстроится.
Я сидела у окна и смотрела на двор. В сумерках клумбы казались тёмными островами, и только белые ромашки светились, как маленькие фонарики. Мне вдруг подумалось: а ведь я никогда не задумывалась, зачем мне всё это. Просто делала – и всё. Как птица поёт, не спрашивая себя, зачем.
Собрание назначили через три дня. В четверг вечером, в холле первого подъезда.
Мы с Борисом Степановичем пришли заранее. Людей собралось человек восемь-девять. Зоя Михайловна с восьмой квартиры, Михаил Игнатьич из второго подъезда, ещё несколько знакомых лиц.
Лариса появилась с планшетом в руках, уверенная, собранная. Муж за ней – виноватый, как всегда.
Она сразу взяла слово.
– Уважаемые соседи! Мы с мужем подготовили предложение по модернизации нашего двора. Текущее состояние, к сожалению, не соответствует современным нормам комфорта и безопасности.
На планшете появились фотографии моих клумб. Но сняты они были так, что всё выглядело убого – разросшиеся кусты, кривые бордюры, опавшие листья. Я узнала тот самый ракурс снизу, когда она у пионов стояла.
– Как видите, цветники находятся в неудовлетворительном состоянии. Бордюры деформированы, растения не структурированы. Мы проконсультировались с ландшафтным дизайнером.
Я вцепилась в подлокотник стула. Тридцать семь лет работы – «неудовлетворительное состояние».
– Предлагаем: убрать неструктурированные клумбы, уложить современную тротуарную плитку, установить новые скамейки, высадить несколько туй – лаконично, без насекомых и аллергенов. Цивилизованно.
На экране появилась картинка – серая плитка там, где мои флоксы и розы. Серые прямоугольники вместо всего живого.
– Стоимость работ – примерно вот такая. Мы с мужем готовы взять на себя тридцать процентов. Остальное – распределить на все квартиры.
Кто-то спросил, сколько с квартиры. Лариса назвала цифру. Двенадцать тысяч.
Зоя Михайловна сразу возмутилась:
– Зачем мне платить? У меня клумбы никаких проблем не создают!
Михаил Игнатьич поддакнул:
– Надя тридцать семь лет двор украшает, а вы хотите всё снести?
Но Лариса не растерялась.
– Понимаю, что непривычно. Но давайте смотреть в будущее. А что касается Надежды... она, конечно, молодец, что старалась. Но времена изменились.
И потом она посмотрела прямо на меня.
– Честно говоря, ваши клумбы – это уродство для современного дома. Заросли, бордюры кривые. В следующем месяце мы всё сравняем с землёй и сделаем по-человечески.
Я попробовала встать – ноги не держали. Борис Степанович положил мне руку на плечо и сказал тихо, но так, что все услышали:
– Девушка, вы хоть понимаете, что вы уничтожить хотите?
Лариса ответила гладко, будто репетировала:
– Понимаю. Но иногда ради прогресса приходится чем-то жертвовать.
Борис Степанович медленно убрал руку. И замолчал.
На этом разговор как-то скомкался. Кто-то сказал, что надо подумать. Кто-то – что платить не будет. Люди начали расходиться.
Я сидела и не могла двинуться. Борис Степанович помог мне подняться и молча довёл до двери. Только у порога сказал:
– Спокойной ночи, Надюша.
Я кивнула. Закрыла дверь. Поставила чайник. Налила чай и не смогла пить. Села у окна. В лунном свете клумбы были серебристыми, и даже в темноте я знала, где каждый куст, каждый цветок.
Часа в три ночи я подумала: а может, она права? Может, я правда старуха, которая цепляется за свои цветы, а никому они не нужны? Может, правда пора уступить место чему-то новому?
Утром пошла во двор. Гортензия раскрыла ещё три цветка. Розы начинали бутоны показывать. Я встала на колени и стала полоть – механически, руки делали привычное дело, а голова была пустая.
– Здравствуйте, Надежда Петровна.
Я обернулась. Маша из третьего подъезда – молодая мама, полгода назад с мужем и маленькой дочкой переехали. Я с ней толком не разговаривала, только здоровались.
– Машенька, доброе утро.
Она присела рядом на корточки. Коляска с дочкой стояла в двух шагах – малышка спала.
– Надежда Петровна, я слышала, что на собрании было. Мне Зоя Михайловна рассказала.
– Да что там слушать-то.
– Нет, я хочу сказать. Я каждый день сюда прихожу с дочкой. Это единственное место, где она спокойно засыпает. Цветы, фонтанчик – ей нравится звук воды. А мне...
Маша замолчала, потом тихо продолжила:
– У меня послеродовая депрессия была. Тяжёлая. Я из квартиры выходить не могла. И единственное место, куда я заставляла себя идти – это ваш двор. Сяду на лавочку, смотрю на цветы – и вроде ничего, дышать можно. Вы, наверное, даже не представляете, что ваш двор для людей значит.
Я смотрела на неё и не знала, что сказать. Тридцать семь лет я думала, что просто сажаю цветы. Для себя. А оказалось – не только.
– Спасибо, Машенька, – выдавила я.
Она улыбнулась и пошла качать проснувшуюся дочку.
В тот же день я пошла к Райсе. Выложила всё – и про собрание, и про Ларису, и про свои сомнения. Райса слушала молча, только очки поправила.
– А дизайн-проект она показывала? Чей?
– На планшете. Картинку. Сказала, ландшафтный дизайнер делал.
– Надя, а ты не подумала проверить, что это за дизайнер? И почему молодая соседка так горит желанием переложить весь двор плиткой?
Я не подумала. Райса покачала головой.
– Ты у меня умная, но в этих делах наивная. Иди-ка домой и узнай побольше про свою Ларису.
Дома я попросила у соседки сверху, Ирины, ноутбук – у самой компьютера нет, я из того поколения, которое с техникой не на «ты». Ирина дала без вопросов, даже помогла включить. И я начала искать.
Лариса действительно работала в строительной компании. Только вот компания называлась «СтройПрогресс» и была зарегистрирована на её мужа Андрея. Проектов у компании было три – и все в пригороде, мелкие. А дизайн-проект на планшете – с логотипом какого-то архитектурного бюро. Я нашла это бюро. Они занимались коммерческими объектами, и цены у них начинались от полумиллиона за проект. Откуда у молодой семьи деньги на такого дизайнера?
А потом я нашла кое-что другое. На сайте городской администрации была информация о программе благоустройства дворовых территорий. Жильцы могли подать заявку на субсидию – до восьмисот тысяч рублей на благоустройство двора. И если заявку одобряли – деньги выделялись из бюджета.
Я стала понимать. Лариса подаёт заявку на субсидию. Дизайн делает мужнина фирма. С жильцов собирает по двенадцать тысяч. Получает муниципальные деньги. Работу выполняет мужнина фирма. Итого: деньги жильцов плюс бюджетные деньги – всё в семью.
А мои клумбы надо уничтожить, потому что нельзя подать заявку на благоустройство того, что уже красиво. Надо показать, что двор в плохом состоянии. Нужны фотографии «запустения». Вот она их и делала – снизу, с неудобных ракурсов, чтобы всё выглядело криво и заросло.
В ту ночь я не сомневалась. Я злилась. Спокойно, холодно – так, как злятся взрослые люди, которые всё поняли.
Утром пошла к Борису Степановичу. Постучала в семь часов – знала, что он рано встаёт. Открыл в рабочей рубашке, с газетой в руках.
– Борис Степанович, мне нужно с вами поговорить.
Он молча пропустил меня в кухню, налил чай. Я рассказала всё, что узнала. Он слушал, и лицо его делалось всё темнее.
– Вот оно что, – сказал он, когда я закончила. – А я-то думал, она просто дурочка с амбициями.
– Нам нужно подготовиться к следующему собранию. Мне нужна ваша помощь.
Он кивнул.
– Говори, что делать.
Три дня мы готовились. Борис Степанович сходил в управляющую компанию и взял копию технического паспорта двора. Я записалась на приём к специалисту по благоустройству в районной администрации. Приняла меня женщина, Елена Викторовна, молодая, но толковая. Я ей всё рассказала – про клумбы, про собрание, про Ларису. Она слушала внимательно и что-то записывала.
– Надежда Петровна, давайте проверим. Вы говорите, ваша соседка собиралась подать заявку на благоустройство?
– Уже подала, скорее всего. Две недели назад.
Елена Викторовна открыла базу данных. Постучала по клавишам.
– Так... ваш адрес... да, заявка есть. Подана от имени инициативной группы жильцов. Заявитель – Соколова Лариса Валерьевна. К заявке приложены фотографии двора.
– И какие фотографии?
Она развернула монитор ко мне. На экране был мой двор – но в таком виде, в каком я его не узнала. Снято с нижних точек, в пасмурную погоду, когда всё выглядит серым и унылым. Мои розы выглядели дикими зарослями, бордюры – наваленными камнями.
– А вот заключение нашего специалиста, – Елена Викторовна открыла другой документ. – Мы три года назад проводили обследование вашего двора по программе озеленения. Клумбы признаны образцовыми. Розарий отмечен отдельно – как пример грамотного ухода.
– Так что же получается? Она врала людям?
– Получается, что её заявка не соответствует действительному состоянию двора. Мы отклоним её. А вы, Надежда Петровна, на следующем собрании не волнуйтесь. Я сама приду.
Я вышла из администрации и впервые за много дней почувствовала, что могу дышать полной грудью.
По дороге домой мне Серёжка опять позвонил. Спросил, как дела. Я сказала – всё прекрасно, только что с подругой гуляла. Он обрадовался, сказал, что в выходные приедет с невестой познакомиться – наконец-то нашёл ту самую. Я засмеялась и сказала, что накрою стол. А сама подумала: как хорошо, что он далеко и не видит, как у меня руки дрожат.
Второе собрание было вчера вечером. Людей пришло много – почти тридцать человек. Видно, слухи разошлись. Лариса стояла впереди, уверенная, с папкой документов. Рядом Андрей с виноватым видом.
Я пришла с Борисом Степановичем. Сели в сторонке.
Елена Викторовна появилась ровно в шесть. Представилась – представитель районной администрации. Я увидела, как у Ларисы дрогнуло лицо. Но она быстро справилась.
– Ну что ж, давайте начнём, – сказала Лариса и достала планшет. – Как я уже говорила на прошлом собрании...
– Простите, – мягко перебила Елена Викторовна. – Прежде чем обсуждать благоустройство, мне нужно уточнить один момент. Проводилось ли общедомовое голосование по включению двора в муниципальную программу?
Лариса моргнула.
– Я... подала заявку от имени инициативной группы жильцов.
– Голосования не было?
– Мы решили, что это формальность...
Елена Викторовна открыла папку.
– А вот фотографии вашего двора, сделанные нашим специалистом по озеленению на прошлой неделе.
На большом экране, который принёс Борис Степанович и подключил к ноутбуку, появились снимки. Мои розы крупным планом. Клумбы с бордюрами. Фонтанчик. Гортензия. Под каждой фотографией – подпись: «Состояние насаждений – отличное. Бордюры – в удовлетворительном состоянии. Рекомендация: сохранить и поддерживать».
– Заключение отдела ландшафтной архитектуры, – продолжила Елена Викторовна. – Ваш двор не нуждается в благоустройстве. Заявка отклонена.
Лариса побледнела. Андрей переступил с ноги на ногу.
– Но позвольте... мы уже собрали часть средств с жильцов...
– Сколько? – Елена Викторовна посмотрела поверх очков.
Зоя Михайловна подняла руку:
– Я перевела двенадцать тысяч! На карту Ларисе Валерьевне!
И ещё семеро оказались в той же ситуации. Почти сто тысяч рублей.
В зале поднялся шум. Кто-то кричал, кто-то требовал объяснений. Елена Викторовна подняла руку.
– Сбор средств на благоустройство двора без решения общего собрания жильцов и без договора – это, мягко говоря, неправомерно. Рекомендую вернуть деньги.
– Это было предварительное согласование! – Лариса попыталась спасти положение. – Мы бы всё оформили!
– Лариса, верни деньги людям, – тихо сказал Андрей. Впервые за всё время он сказал что-то сам, без её указки.
Она посмотрела на мужа – и в этом взгляде было столько, что я отвелась.
– Хорошо. Я верну всем до копейки, – сказала она хрипло.
Тут встал Михаил Игнатьич.
– А давайте-ка проголосуем, нужен ли нам вообще этот «проект благоустройства». Кто за?
Одна рука. Ларисина.
– Кто против?
Лес рук.
– Принято. И чтобы духу вашего дизайн-бюро тут не было.
Борис Степанович встал. В зале стало тихо. Он говорил медленно, с расстановкой, и каждое слово падало тяжело, как камень в воду.
– Лариса Валерьевна. Вот вы сказали, что наши клумбы – это уродство. А вы знаете, что такое гортензия «Бесконечное лето»?
Молчание.
– Это сорт, который цветёт дважды в год. Мы с Надеждой Петровной за ней ухаживаем с весны. Каждую веточку знаем. Вы когда-нибудь сажали что-нибудь своими руками? Не для отчёта, а для души?
Лариса молчала.
– Прогресс, девушка, это не когда всё серой плиткой закатано. Прогресс – это когда люди умеют создавать красоту. И беречь её.
Тишина стояла такая, что было слышно, как за окном ветер шевелит листья каштана.
Лариса опустила глаза. Андрей тихо сказал: «Пойдём, Лара». И они ушли.
Люди начали расходиться. Ко мне подошла Маша.
– Надежда Петровна, а давайте мы когда-нибудь праздник двора устроим? Для детей. С чаем и пирогом.
– Давайте, Машенька. Обязательно.
Борис Степанович проводил меня до двери. Мы стояли на площадке, и из его квартиры доносился запах жареной картошки – он, наверное, ещё утром почистил, да так и не приготовил из-за собрания.
– Борис Степанович, а вы почему тогда, на первом собрании, промолчали? Кроме одной фразы?
Он посмотрел на меня долгим взглядом.
– Надюша, я всю жизнь молчал. Тоня, жена моя, она тоже цветы любила. После того как она ушла из семьи, я во двор ходил – вспоминал. И боялся, что если начну говорить – отнимут. А потом понял, что молчать – тоже отнимут.
Мы помолчали.
– Спокойной ночи, Борис Степанович. Завтра утром розы проверим – жара стоит, полить надо.
– Приду, Надюша. Как всегда.
Сегодня я сижу у Райсы и рассказываю ей всё это. Она слушает, изредка кивая, и в глазах у неё такое удовлетворение, будто она детектив досмотрела до конца.
– А Лариса что? Деньги вернула?
– Зоя сказала, что все до копейки вернула. Даже проценты за перевод добавила тем, кто с карты на карту скидывал.
– И что, она теперь будет жить в доме? Не съедет?
– Куда ей съезжать, Рая? Квартира мужнина. Думаю, останется. Но во дворе мы теперь вряд ли разговаривать будем.
– А мальчик их? Ни при чём же ребёнок.
– Ни при чём, – согласилась я. – Я ему вчера варенье абрикосовое отнесла. Лариса дверь открыла, увидела меня – и покраснела. А мальчик выбежал, взял банку и сказал: «Спасибо, бабушка Надя!» Вот такой ребёнок.
Райса задумчиво помешала чай ложечкой.
– Надя, а ты молодец. Не сдалась.
– Рая, я чуть не сдалась. После первого собрания. Чуть не поверила, что мои цветы никому не нужны.
– И что тебя спасло?
– Маша. Молодая мама из третьего подъезда. Она мне сказала, что мой двор её от депрессии спас. Я тридцать семь лет не знала, Рая. Тридцать семь лет думала – просто копаюсь в земле, потому что иначе не могу. А оказывается...
Я не закончила. Райса протянула руку и накрыла мою ладонь своей – тёплой, сухой, знакомой.
– Пойдём, Рая, домой. Вечер хороший, я тебя провожу.
Мы вышли на улицу. Солнце ещё не село, воздух был тёплый и пах чем-то летним – нагретым асфальтом и дальним дымом. Райса шла медленно, опираясь на мою руку.
– Надя, а завтра приходи ко мне опять. Я пирог с вишней испеку.
– Приду, Рая. Обязательно.
Мы дошли до её подъезда. Райса обняла меня на прощание – крепко, по-родственному.
– Иди, Надюша. И не сомневайся. Ты своё дело правильно делаешь.
Я шла домой через свой двор. Вечерний свет лежал на клумбах золотыми полосами. Розы начинали раскрываться – через неделю будут в полном цвету. Гортензия стояла, как букет невесты – пышная, гордая. Фонтанчик тихо булькал.
У подъезда на лавочке сидел Борис Степанович. Рядом на газете – чайник и две чашки.
– Я подумал, ты к Райсе пошла, – сказал он. – Решил чай подготовить. Вишнёвое варенье добавил, как ты любишь.
Я села рядом. Мы пили чай и смотрели, как во дворе играют дети – Машин муж вынес мяч, и мальчишки гоняли его по асфальту, старательно обегая клумбы. Они знали правило: цветы не трогать. Этому правилу уже лет двадцать – столько, сколько старшему из дворовых мальчишек.
– Борис Степанович, а я ведь думала после первого собрания – всё, конец моему саду.
– А я думал – конец моему фонтанчику, – он усмехнулся в усы. – Вон оно как вышло.
– Выходит, не зря мы тридцать семь лет старались?
Он посмотрел на гортензию, потом на меня.
– Надюша, зря в этой жизни только сорняки растут. А всё остальное – не зря.
В окне пятнадцатой квартиры мелькнула фигура – Лариса раздвигала шторы. Она посмотрела во двор, встретилась со мной взглядом на секунду – и задернула занавеску.
А через минуту дверь подъезда открылась, и вышел их мальчик. В руках – пустая банка из-под варенья.
– Бабушка Надя! Мама сказала сказать спасибо. И можно я завтра приду фонтан посмотреть?
– Приходи, Алёша. Приходи.
Он убежал, а мы с Борисом Степановичем ещё долго сидели на лавочке, пили остывший чай и молчали. И в этом молчании было больше, чем во всех словах, которые мы могли бы сказать.
А как вы думаете – почему люди так часто хотят уничтожить то, что создано чужими руками и чужой любовью, даже не попытавшись это понять?