– Мам, ты опять мне эту тысячу суёшь, я же сказала, сама разберусь.
– Оля, возьми. Отцу на лекарства. У него давление, я помню.
– Мам, ну хватит. Я взрослая женщина.
– Вот именно, взрослая. И отец у тебя не молодой. Возьми, пожалуйста.
Оля сунула купюру в карман куртки, не глядя, и чмокнула меня в щёку. От неё пахло новым парфюмом, каким-то сладким, с нотой ванили. Я подумала, что дочка балует себя, и порадовалась: значит, с деньгами всё в порядке, раз может позволить.
Оля уехала к отцу. Так она говорила каждый второй субботний вечер. Ездила к Борису, моему бывшему мужу, которого я не видела уже лет пятнадцать, а может, и больше. Он жил в другом конце города, в старой двушке, которая досталась ему от матери. После развода мы поделили всё, что можно было поделить, а квартиру оставили ему — я тогда уже жила в кооперативе, который мы с родителями строили. Оля была маленькая, ей исполнилось шесть, когда Борис собрал чемодан и сказал, что «ему нужно подумать». Думал он, видимо, до сих пор, потому что за все эти годы так и не удосужился толком объяснить дочери, почему ушёл.
Но Оля его простила. Это случилось где-то в её подростковом возрасте, когда она вдруг начала ездить к нему на выходные, а потом и вовсе ездила регулярно. Я не мешала. Считала, что у ребёнка должен быть отец, пусть даже такой. Борис платил какие-то копейки алиментов, потом перестал, потом снова начал — в общем, жил своей жизнью. А я работала. Тридцать восемь лет в районной библиотеке, из них двадцать два — заведующей. Зарплата маленькая, пенсия ещё меньше, но я не жаловалась.
Когда Борису стукнуло шестьдесят, Оля пришла ко мне с разговором. Сказала, что у отца начались проблемы с сердцем, что он один, что ему нужна помощь. Я спросила, почему он сам не обратится в поликлинику. Оля ответила, что он гордый, что ему стыдно, что он «не хочет никого обременять». Мне это показалось странным — Борис никогда не отличался ни гордостью, ни стыдом. Но дочь плакала, и я согласилась помогать.
С тех пор каждый месяц я откладывала часть пенсии. Тысячу, иногда полторы, иногда две — как получалось. Отдавала Оле, она отвозила отцу. На лекарства, на продукты, на коммунальные. Я представляла себе Бориса таким, каким он был в последние годы нашего брака: потрёпанный, с одышкой, вечно всем недовольный. Мне было его почти жаль. Почти.
В ту субботу я собралась в аптеку за своим обычным набором — таблетки от давления, витамин Д, что-нибудь от суставов. Погода была мерзкая, ноябрьская, с дождём пополам со снегом, и я натянула старый пуховик, который носила уже пятый сезон. Аптека была в двух остановках, но я решила пройтись — врач сказала, что мне полезно ходить пешком, хотя бы по полчаса в день.
В аптеке было душно и пахло валерьянкой. Передо мной стояла женщина моего возраста, в хорошем пальто, с аккуратной укладкой. Она покупала что-то дорогое, судя по тому, как долго кассир пробивала чек. Я разглядывала витрину, не особо всматриваясь, пока женщина не повернулась ко мне и не сказала:
– Извините, я, кажется, вас знаю. Вы не Галина из библиотеки?
Я подняла глаза. Лицо было незнакомое, но приятное, с лёгкими морщинками вокруг глаз и ровным загаром — явно не ноябрьским.
– Да, я Галина. А вы?
– Я Марина. Мы с вами незнакомы, но я жена Бориса. Ну, вы понимаете, какого.
Я замерла. Кассир что-то говорила, но я не слышала. Жена Бориса. У Бориса жена. У Бориса, который, по словам моей дочери, живёт один, болеет и стыдится попросить о помощи.
– Вы, наверное, та самая Галина, – продолжала Марина, и в голосе её не было ни капли злости, только какое-то тёплое любопытство. – Борис про вас рассказывал. Что вы работаете в библиотеке, что у вас дочь Оля.
– Рассказывал? – только и смогла выдавить я.
– Конечно. Он вас уважает. Говорит, вы очень порядочная женщина. И, знаете, он мне говорил, что вы помогаете ему финансово. Это так трогательно, после всего, что было.
Я молчала. Кассир протянула мне пакет с лекарствами, я машинально взяла.
– А на что именно? – спросила я. – На что мы помогаем?
Марина посмотрела на меня с недоумением.
– Ну как же. Он говорил, что вы присылаете ему деньги на лечение. На сердце. Но, честно говоря, у Бори с сердцем всё в порядке. Он у меня здоровый как бык, тьфу-тьфу. Каждое утро бегает в парке. Мы вот в Турцию в сентябре ездили, он там плавал, даже медуз не боялся.
Я стояла в аптеке и слушала, как эта незнакомая женщина рассказывает мне про моего бывшего мужа, который бегает по утрам и плавает с медузами. Про моего бывшего мужа, которому моя дочь восемь лет возит мои деньги «на лекарства».
– Простите, – сказала я. – Мне нужно присесть.
Марина испугалась, взяла меня под руку, повела к скамейке у входа. Усадила, сама села рядом.
– Вам плохо? Может, скорую?
– Нет. Нет, спасибо. Мне просто… Мне нужно понять одну вещь. Вы давно замужем за Борисом?
– Восемь лет. Мы познакомились на даче у общих друзей. Он тогда только на пенсию вышел, помогал соседям с ремонтом. Знаете, он у меня рукастый.
Восемь лет. Оля знала. Оля восемь лет знала, что у отца есть жена, и всё равно продолжала возить ему мои деньги. Или не знала? Нет, не может быть. Не может дочь не знать, что у отца есть жена, если она бывает у него каждую неделю.
– Марина, – сказала я. – Скажите, а Ольга, моя дочь, бывает у вас?
– Конечно. Часто бывает. Они с Борей очень дружат. Она нам даже холодильник подарила два года назад, хороший, с двумя камерами. Сказала, что это от вас подарок, ко дню рождения Бори.
Я закрыла глаза. Холодильник. Мой подарок. На день рождения человеку, который бросил меня с шестилетним ребёнком.
– А ещё она нам помогает с путёвками. У неё знакомая в турагентстве, хорошие скидки. В прошлом году мы ездили в Кисловодск, в этом — в Турцию. Оля всё организовала.
– Она сказала, что это за её счёт?
– Нет, она сказала, что это вы так помогаете. Что у вас хорошая пенсия, что вы рады помочь.
Хорошая пенсия. Четырнадцать тысяч восемьсот рублей в месяц. Из которых я регулярно отстёгивала две тысячи «на лекарства отцу». Ела гречку с курицей, потому что красное мясо мне не по карману. Ходила в старом пуховике, потому что новый стоил столько, сколько я получала за два месяца. А моя дочь возила мои деньги человеку, который плавает с медузами и ездит в Кисловодск.
– Марина, – сказала я. – У меня к вам просьба. Не говорите пока Борису, что мы с вами встретились. И Оле тоже. Хорошо?
– Конечно. Но что случилось? Вы бледная.
– Ничего. Мне просто нужно подумать.
Я встала, поблагодарила её и пошла домой. Дождь усилился, но я не стала открывать зонт. Шла и думала. Думала о том, как Оля в последний раз отказывалась брать деньги — «мам, ну хватит, я сама разберусь». Возможно, ей стало стыдно. Возможно, она уже начала что-то подозревать сама. А возможно, у неё появились другие источники. Я не знала. Я не знала свою дочь.
Дома я поставила чайник, достала из шкафа коробку с чаем и села за кухонный стол. На стене висела фотография Оли с выпускного, в белом платье, с букетом роз. Она тогда сказала мне: «Мам, ты у меня самая лучшая, я тебе всё верну». Я смотрела на эту фотографию и пыталась вспомнить, когда именно Оля перестала быть ребёнком, которому я верю безоговорочно.
Вечером позвонила подруга Тамара. Мы с ней дружим ещё со школы, она живёт в соседнем доме, и мы каждый вечер созваниваемся на полчаса. Я рассказала ей всё, как есть, потому что больше рассказать было некому.
Тамара слушала долго, не перебивая. Когда я закончила, она помолчала и сказала:
– Галка, ты только не обижайся, но я давно подозревала.
– Что подозревала?
– Что Оля тебя использует. Помнишь, два года назад она попросила у тебя денег на ремонт? Пятьдесят тысяч. Сказала, что в ванной трубу прорвало.
– Помню.
– А я через месяц была у неё, и там никакого ремонта не было. Старая плитка, старый унитаз. Я тогда подумала, что, может, она ещё не начала, но сейчас…
– Почему ты мне не сказала?
– А что бы я сказала? «Галка, твоя дочь тебя обманывает»? Ты бы меня послала, и была бы права. Я бы сама на её месте послала.
Тамара была права. Я бы послала. Я и сейчас, слушая её, чувствовала, как внутри поднимается что-то горячее и колючее — не на Олю, а на Тамару, на себя, на весь этот мир, в котором дочь может годами обманывать мать, а мать этого не замечает.
– Что ты будешь делать? – спросила Тамара.
– Не знаю. Поговорю с Олей.
– Галка, только спокойно. Без криков. Ты же знаешь, как она умеет выворачивать.
Я знала. Оля умела выворачивать любой разговор так, что виноватой оказывалась я. Это у неё от отца. Борис тоже умел. Он умел так ловко перекладывать ответственность, что я в конце каждого скандала извинялась за то, в чём даже не была виновата.
В воскресенье Оля приехала, как обычно, с пустым контейнером из-под борща, который я ей давала в прошлый раз. Она была весёлая, в хорошем настроении, в новом шарфе, который я раньше не видела.
– Мам, привет. Борщ был вкусный, Серёжка всё съел.
Серёжка — это её муж. Хороший парень, молчаливый, работящий. Я его люблю, хотя он со мной почти не разговаривает.
– Оля, сядь. Нам нужно поговорить.
Она посмотрела на меня внимательно, села, сняла шарф.
– Мам, что случилось? Ты заболела?
– Нет. Я вчера была в аптеке. И встретила там женщину по имени Марина.
Оля не моргнула. Не побледнела. Только пальцы её чуть сжались на коленях.
– И?
– Она оказалась женой твоего отца. Восемь лет как.
Оля молчала. Долго. Потом вздохнула и сказала:
– Мам, я хотела тебе сказать. Честно. Но ты бы не поняла.
– Что я бы не поняла?
– Ты бы обиделась. Ты всю жизнь его ненавидела, а он нормальный человек, мам. Он просто не смог с тобой жить. Ты же знаешь, какой у тебя характер.
Я смотрела на свою дочь и не узнавала её. Это была не та Оля, которую я растила одна, работая на двух работах, когда Борис ушёл. Это была другая женщина, которая говорила мне, что у меня тяжёлый характер.
– Оля. Ответь мне на один вопрос. Куда ты дела мои деньги?
– Какие деньги?
– Те, что я давала тебе на лекарства для отца. Восемь лет. Каждый месяц.
Оля опустила глаза.
– Мам, ну какие лекарства. Папа здоровый. Я ему просто передавала. Как подарок от тебя. Он был рад.
– Подарок. От меня. Человеку, который меня бросил.
– Мам, он твой бывший муж, но он мой отец. Я не хотела, чтобы между вами была война. Я хотела, чтобы вы хотя бы так… ну, общались. Через меня.
– Оля, это не общение. Это я, дура, восемь лет кормила его и его жену.
– Мам, не надо так. Марина хорошая женщина. Они с папой тебя уважают.
– Уважают? Оля, она мне вчера в аптеке благодарила. За деньги. За путёвки. За холодильник. Она думает, что я добрая бывшая жена, которая помогает счастливой паре. Ты понимаешь, в каком положении я оказалась?
Оля заплакала. Это был её любимый приём. Когда аргументы заканчивались, начинались слёзы. Раньше это работало. Я таяла, обнимала её, говорила, что всё будет хорошо. Сейчас я смотрела на её слёзы и чувствовала только усталость.
– Оля, сколько всего ты ему передала за эти годы?
– Мам, я не считала.
– Прикинь.
– Ну, не знаю. Может, тысяч сто пятьдесят. Или больше. Я правда не считала.
Сто пятьдесят тысяч. Почти моя годовая пенсия. Моё несуществующее красное мясо, мои несуществующие новые пуховики, мои несуществующие поездки куда-нибудь, хоть в Тулу, хоть в Суздаль. Сто пятьдесят тысяч рублей человеку, который плавает с медузами.
– Оля, я больше не буду давать тебе деньги для отца.
– Мам, ну зачем так. Давай поговорим спокойно.
– Мы уже поговорили. С завтрашнего дня я живу для себя. Впервые за всю жизнь.
Оля вытерла глаза, посмотрела на меня внимательно и сказала:
– Мам, ты же знаешь, что папа обидится. Он подумает, что ты его бросила.
– Пусть думает что хочет. Он мне никто.
– Но он мне отец.
– Вот и помогай ему сама. У тебя есть Серёжка, есть работа, есть новый шарф. Помогай.
Оля замолчала. Я видела, как она ищет, что сказать, как перебирает варианты, как привыкла за эти годы — найти нужную фразу, нужную интонацию, нужные слёзы. Но сейчас у неё не получалось. Может быть, потому что я впервые за все годы не поддавалась.
– Мам, прости меня.
Это было неожиданно. Оля редко просила прощения. Обычно она объясняла, оправдывалась, доказывала, но не просила прощения.
– Прости. Я не хотела тебя обидеть. Я просто… Я любила папу. И мне казалось, что если я буду ему помогать, он меня будет любить. А ты, мам, ты и так меня любишь, тебе это не нужно.
Вот оно. Вот настоящая правда. Не про лекарства, не про болезнь, не про одинокого старика. Правда про дочь, которая всю жизнь покупала любовь отца, который её бросил, за счёт матери, которая её растила.
– Оля, – сказала я тихо. – Любовь не покупают. Если он тебя любил, он бы любил и без денег. А если не любил, то никакие деньги не помогут.
– Мам, а ты меня простишь?
– Я тебя прощу. Но денег больше не будет.
Она кивнула. Посидела ещё немного, допила чай, надела свой новый шарф и уехала. Я стояла у окна и смотрела, как она садится в машину, как Серёжка сигналит ей из салона, как они уезжают.
Вечером пришла Тамара. Принесла пирог с яблоками, свой фирменный, который она печёт, когда кто-то из нас расстроен. Мы сели на кухне, ели пирог, пили чай, и Тамара сказала:
– Галка, а ты молодец.
– Не чувствую себя молодцом. Чувствую себя дурой.
– Дурой ты была восемь лет. А сегодня ты умная. Это дорогого стоит.
Я кивнула. За окном шёл снег, первый в этом году, крупный и медленный. Я смотрела на него и думала о том, что мне шестьдесят два года, что я только что начала жить для себя, и что это, наверное, не поздно. Не должно быть поздно.
Утром я пошла в банк и открыла вклад на своё имя. Раньше я хранила деньги дома, в конверте, потому что не доверяла банкам и потому что так было удобнее отдавать Оле. Теперь мне не нужно было отдавать. Я положила туда две тысячи — первые деньги, которые остались у меня за месяц. Кассир улыбнулась и сказала: «Хорошего дня». Я ответила: «И вам».
Вечером позвонила Оля. Голос у неё был ровный, спокойный, без слёз.
– Мам, я папе сказала. Что больше денег не будет.
– И что он?
– Обиделся. Сказал, что ты всегда была эгоисткой.
– Передай ему привет.
– Мам, я ещё хотела сказать. Мы с Серёжкой решили, что будем тебе помогать. Не деньгами, а так. Серёжка в субботу приедет, полки починит, ты говорила, они шатаются.
– Пусть приезжает. И ты приезжай. Без контейнеров, без поручений, просто так.
– Хорошо, мам. Просто так.
Я положила трубку и посмотрела на стену. Там висела фотография Оли с выпускного, в белом платье, с букетом роз. Я подумала, что, может быть, когда-нибудь повешу рядом ещё одну — где мы с ней просто сидим и пьём чай. Без поручений, без контейнеров, без денег. Просто мать и дочь. Просто две женщины, которые наконец-то научились разговаривать по-честному.