Истории без конца

Сергей произнёс это так буднично, будто сообщал, что купил хлеб. Он стоял у окна в нашей — моей — кухне и размешивал сахар в чае, даже не повернувшись. За окном моросил мелкий октябрьский дождь, и капли стекали по стеклу кривыми дорожками. Я смотрела на его спину, на этот знакомый до миллиметра силуэт в растянутой серой футболке, и не могла произнести ни слова. Не от растерянности. От той особенной, холодной тишины, которая наступает внутри, когда тебе говорят что-то настолько чудовищное, что мозг отказывается это обрабатывать...

Я стояла посреди кухни с чайником в руке и не понимала, о чём говорит Нина Павловна. Соседка моя с третьего этажа, женщина разговорчивая, добрая, но иногда такое скажет, что потом полдня разбираешься. – Нина, какие двадцать восемь тысяч? Какие одеяла на Ленина? – Ну твои же! Лоскутные. Я сразу узнала этот узор, ты мне ещё на день рождения похожее дарила, помнишь? Только там, конечно, масштаб другой. И бирка красивая, с каким-то названием. Я ещё подумала – надо же, Вера Сергеевна и не рассказывает...

– Валь, ну ты опять со своими борщами. Дел полно, а ты всё к плите лезешь. Свекровь произнесла это так буднично, будто не только что обозвала мою еду помехой, а просто констатировала факт погоды за окном. Я стояла у плиты, помешивая суп, и смотрела, как Светлана – золовка – разливает себе вино в хрустальный бокал, который я, между прочим, мыла вчера вручную, потому что в посудомойку такой хрусталь ставить нельзя. – Мам, да ладно тебе, – отмахнулась Света. – Валя старается. Пусть варит. Нам же есть что-то надо...

– Гена, мы с тобой уже говорили. Кате коляска нужна, у неё через месяц роды. А ты опять пятнадцать тысяч матери отправил? Геннадий не поднял глаз от телефона. Сидел на кухне, пододвинув к себе тарелку с разогретым борщом, и методично крошил хлеб в суп. Я смотрела на эти крошки, плавающие в бульоне, и чувствовала, как внутри поднимается что-то тяжёлое, знакомое. – Надя, я тебе сто раз объяснял. Маме ремонт делать надо. Она одна, семьдесят восемь лет. Кто ей поможет, если не я? – Пять лет, Гена. – Я села напротив и положила ладони на клеёнку...

Райса придвинула ко мне чашку с чаем, и пар от неё защекотал нос. Я отвела взгляд, будто рассматривая узор на клеёнке. – Да ничего, Рая. Просто вчера георгины выкапывала, спина затекла. Ты же знаешь, осенью с ними возни много. Она посмотрела на меня так, как умела смотреть только Райса – насквозь. Тридцать лет на почте проработала, и за это время научилась видеть людей лучше любого психолога. – Надя, Людка из четвёртого подъезда мне вчера звонила. Говорит, у вас на собрании такое было – весь двор гудит...

– Люда, ты только не волнуйся, – сказала золовка, пряча глаза за чашкой с чаем. – Мама просто решила, что так будет справедливее. У вас с Витей своя двушка, а у Катьки с Серёжкой ребёнок родился, им нужнее. Людмила поставила тарелку с пирогом на стол так аккуратно, будто держала в руках не керамическую посуду, а что-то стеклянное и тонкое. Пирог был с капустой, она его пекла с утра, пока все ещё спали. Тесто поднималось дважды, капуста тушилась на медленном огне с луком и морковью, как учила её собственная мать...

Карина стояла посреди кухни, держала в руках чашку с остывшим чаем и смотрела на меня так, будто уже получила согласие. Будто вопрос был решён ещё до того, как она его произнесла. Я сидела за столом и чистила картошку. Обычная картошка, которую собиралась пожарить к ужину, потому что зять любит с луком и корочкой. Нож был удобный, с деревянной ручкой, я его ещё в девяносто третьем купила на рынке у армян, и он до сих пор резал лучше любых новых из магазина. – Ты предлагаешь мне перебраться на кухню? – спросила я, не поднимая глаз...

– Кристиночка, я ещё эту блузку для Зинаиды Павловны дошью, она в субботу заберёт, – ответила я, не отрываясь от машинки. – Зинаида Павловна может подождать. У нас запись на две недели вперёд, – Кристина подошла ближе, заглянула через плечо. – И вообще, я хотела поговорить. Серьёзно. Я отложила ткань, сняла очки. Племянница моя, дочка младшей сестры. Закончила какой-то бизнес-колледж, год искала себя, потом пришла ко мне: «Тётя Вер, давай я тебе помогать буду, соцсети вести, клиентов записывать»...

– Таким образом, товарищи, – он обвёл зал взглядом, – для обеспечения противопожарного проезда нам необходимо изъять часть участков, прилегающих к центральной аллее. В основном это касается шестнадцати соток по нечётной стороне. В том числе участка Петровой Валентины Сергеевны. Шесть соток из двенадцати. Валентина почувствовала, как у неё холодеют кончики пальцев. Рядом сидел муж Игорь и осторожно поглаживал её ладонь, словно успокаивал маленькую девочку. Она не выдернула руку, но и не ответила на пожатие...

– Мам, ты только не волнуйся, – дочь положила передо мной конверт с красной полосой и аккуратно разгладила его ладонью, словно это могло смягчить то, что было внутри. – Тут из суда. Третьего районного. Я посмотрела на конверт, потом на Иру, потом снова на конверт. Руки почему-то не тянулись его открывать. Словно я знала, что там, и не хотела знать наверняка. – Кто подал? – спросила я, хотя уже догадывалась. Ира вздохнула, заправила за ухо прядку волос. Она всегда так делала, когда подбирала слова...

Я пожала плечами, отломила кусочек печенья и опустила его в чашку. Печенье было покупное, «Юбилейное», из тех, что я обычно не беру, но сегодня в магазине стояла очередь, и я схватила первое, что попалось под руку. – Да ладно тебе, Вера. Артём же сын. Не чужой человек. Сказал, что доверенность нужна, чтобы за меня в МФЦ документы получать. У меня же справка от ортопеда, я два часа в очереди не выстою. Колено ноет, сама знаешь. Вера молча покачала головой. Она работала в паспортном столе и видела...

– Марин, ты сейчас дома? Мне нужно срочно с тобой поговорить, – голос Валентины в трубке звучал как-то странно, напряжённо, будто она выбирала слова заранее. – Дома, Валюш. Что случилось? Ты что-то бледная на последних фото в мессенджере выкладывала, я ещё подумала – не заболела ли? – Да нет, всё нормально. Просто... знаешь, давай потом. Я перезвоню вечером, ладно? Валентина сбросила вызов так быстро, что я даже не успела ответить. Посмотрела на экран телефона, потом на часы – половина седьмого вечера...