– Тамарочка, я тебе компотик сварила, из вишни, как ты любишь. Садись, отдыхай с дороги.
Вера хлопотала у плиты, повязывала фартук поверх домашнего платья, и всё в её движениях было таким знакомым, таким уютным, что у меня, как всегда, сжалось сердце от благодарности. Я привезла сумку с продуктами, поставила на табурет, сняла куртку. Мама сидела в кресле у окна, вязала что-то из серых ниток, подняла на меня глаза и улыбнулась.
– Приехала, доченька. А я уж думала, в этот раз не выберешься.
– Выбралась, мам. Как же я к тебе не приеду.
Я подошла, обняла её за плечи. Худенькая стала, косточки острые, но пахнет всё так же — ванилью и чем-то тёплым, домашним. Вера уже наливала компот в гранёный стакан, ставила передо мной блюдце с пирогом.
– С капустой, сама пекла. Ты ж у нас пироги любишь, не то что я, мне бы только чайку.
Я отпила компот, отломила кусок пирога. Вера села напротив, подпёрла щёку кулаком, смотрела на меня с такой заботой, что мне даже неловко стало. Десять лет я езжу сюда раз в месяц, и каждый раз Вера встречает меня так, будто ждёт родную дочь из дальней командировки. А ведь ей самой уже шестьдесят два, она на пенсии, муж её Геннадий давно на диване лежит, и мама наша на ней одной.
– Как мама? – спросила я, как всегда.
– Да потихоньку, – махнула рукой Вера. – Давление скачет, таблетки пьёт горстями. Я уж ей и кашку варю, и супчик, но что ты с ней сделаешь, возраст. Ты вот привезла что?
– Масло, сыр, курочку, печенье. И витамины, которые врач прописал.
– Ой, витамины, хорошо. А то я сама бы не купила, цены-то какие, ты знаешь.
Вера вздохнула, и в этом вздохе было столько усталости, что мне захотелось обнять её и сказать, что она у меня самая лучшая на свете сестра. Я и говорила. Каждый раз. А она только отмахивалась: «Ладно, ладно, не надо, я просто делаю что должна».
Я осталась ночевать. Вера постелила мне на диване в зале, сама легла с мамой в спальне, как всегда делала, чтобы ночью встать, если мама позовёт. Я лежала и слушала, как за стеной Вера шепчет маме что-то успокаивающее, как скрипит кровать, как капает вода в ванной. И думала о том, какая я всё-таки невезучая, что не могу взять маму к себе. У нас с Сергеем одна комната в двушке, а в другой живут дочка с зятем и внуком, места нет. А Вера — в трёшке, одна с Геннадием, маме целая комната.
Утром я собралась уезжать рано, на электричку. Вера ещё спала, мама тоже, я тихо прошла на кухню, налила себе чаю в термос, стала искать в шкафу чистую тряпочку, чтобы протереть стол. Открываю верхнюю полку — там у Веры всегда всякая мелочь: салфетки, пакеты, свечи. А в глубине, за коробкой от чайного сервиза, лежит синяя папка.
Я потянулась за тряпкой, зацепила папку, она упала на пол, раскрылась. Я подняла, хотела закрыть, и тут увидела крупный заголовок: «Договор дарения».
Сердце у меня почему-то дрогнуло. Я стала читать.
«Гр. Петрова Нина Петровна, именуемая в дальнейшем Даритель, передаёт в дар гр. Савельевой Вере Ивановне, именуемой в дальнейшем Одаряемый, квартиру по адресу…»
Это была мамина квартира. Маминой двухкомнатной квартиры, в которой мама прожила сорок лет, в которой мы с Верой выросли, больше не было у мамы. Она принадлежала Вере.
Дата договора — два года назад. Нотариус из нашего же района.
Я стояла посреди кухни с этой папкой в руках и не могла пошевелиться. За стеной мама кашляла, Вера что-то говорила ей сонным голосом, а я смотрела на подпись мамы в конце договора — мелкую, дрожащую, такую, какой она ставила на квитанциях в последние годы, — и не понимала, что мне делать.
– Ты чего там гремишь? – голос Веры из спальни, уже настороженный.
Я быстро сунула папку обратно, закрыла шкаф. Ничего не ответила.
– Тамара, ты чего?
– Ничего, чашку задела.
Вышла на кухню, допила чай, оделась. Вера вышла в халате, волосы не причёсаны, смотрит на меня внимательно.
– Ты бледная какая. Заболела?
– Нет, не выспалась просто. Поехала я.
– А пирог возьми, я тебе завернула.
– Не надо, маме оставь.
– Да маме я ещё испеку, бери.
Я взяла пирог, чтобы не спорить. Поцеловала маму в щёку, она погладила меня по руке, сказала: «Приезжай почаще, доченька». Я кивнула и вышла.
В электричке я сидела у окна и смотрела, как мимо проплывают серые апрельские поля, и всё пыталась сложить в голове то, что прочитала. Два года назад. Маме тогда было восемьдесят. Вера повезла её к нотариусу, сказала, наверное, что это для оформления субсидии, или доверенности, или ещё чего-нибудь такого. Мама у нас доверчивая, она и сейчас не всегда понимает, что подписывает, а два года назад после инсульта совсем путалась. Я сама видела, как она забывала имена, как искала очки у себя на лбу.
И Вера этим воспользовалась.
Эта мысль была такой чудовищной, что я её отгоняла. Сестра. Родная сестра. Мы с ней в одной кровати спали до двенадцати лет, делили одну куклу, она меня в первом классе за руку через дорогу водила. Не может быть. Может, мама сама хотела, может, они договорились, может, это для удобства — чтобы Вера могла без доверенности документы оформлять, коммуналку платить.
Но тогда почему Вера мне не сказала? За два года — ни слова. Я каждый месяц приезжаю, привожу продукты, оставляю по пять-шесть тысяч на лекарства, на нужды, и Вера каждый раз рассказывает, как ей тяжело, как мама капризничает, как трудно найти хорошую сиделку, когда Вере самой надо к врачу. И я сочувствую. И привожу ещё.
Дома я никому ничего не сказала. Муж спросил, как мама, я ответила: «Нормально». Дочка Лена позвонила вечером, спросила, привезла ли я ей варенья от Веры, я сказала, что забыла. Легла рано, но не спала. Думала о маме. О том, что мама сейчас живёт в квартире, которая ей не принадлежит. Что если Вера захочет её продать, маму просто выселят. Что мама этого даже не поймёт.
На следующий день я позвонила соседке мамы, Лидии Марковне. Она жила через стенку, была на три года моложе мамы, но бодрая, ясная, всю жизнь проработала бухгалтером. Они с мамой дружили лет тридцать.
– Лидия Марковна, это Тамара. Я к вам по делу, можно приеду?
– Конечно, Тамарочка, приезжай, я дома.
Я поехала после работы. Лидия Марковна встретила меня на кухне, поставила чайник, достала печенье. Я села за стол и сразу, без предисловий:
– Вы не знаете, два года назад Вера маму к нотариусу возила?
Лидия Марковна замерла с чайником в руке. Посмотрела на меня долго, поставила чайник на плиту.
– А ты что, не знала?
– Нет.
Она села напротив, сложила руки на столе.
– Я, Тамара, долго думала, говорить тебе или нет. Думала, может, вы между собой договорились. Вера тогда маму водила в контору, на Ленина, я видела из окна, как они выходили. Мама твоя шла медленно, Вера её под локоть держала. Я потом спросила Нину, чего это вы ходили, а она сказала: «Вера мне помогает документы на свет переоформить, а то меня в собесе замучили со справками». Я промолчала. Только подумала, что странно это.
– А потом?
– А потом, месяца через четыре, Вера стала разговоры вести, что маму надо в деревню перевезти. К какой-то её знакомой, в Рязанскую область. Говорит, там воздух хороший, уход, а в городе маме тяжело. Я спрашиваю: а квартира? А Вера: квартира всё равно пустовать будет, продадим, маме на сиделку хватит.
У меня похолодело внутри.
– А мама что?
– Мама твоя, Тамара, ничего не помнит про тот договор. Я один раз при ней сказала: «Нина, а ты квартиру-то Вере отдала?» Она посмотрела на меня и спрашивает: «Какую квартиру?» Я поняла, что она не в курсе. И больше не поднимала эту тему. Боялась, что Вера обидится и меня к маме не пустит. А мне без Нины скучно.
Я молчала. Лидия Марковна тоже молчала, потом накрыла мою ладонь своей.
– Тамара, ты только не ругайся с сестрой сразу. Ты сначала подумай, как маму защитить. А то Вера она… она же у вас всегда такая была, расчётливая. Ты помнишь, как она в девяностые торговала?
Помнила. Вера в девяностые возила из Польши куртки, потом держала палатку на рынке, потом вышла замуж за Геннадия, у которого был свой ларёк с запчастями. Они никогда бедными не были, но и богатыми тоже. А последние годы Геннадий бросил работу, сел дома, и жили они на Верины деньги. На какие — я не задумывалась.
– Лидия Марковна, а мама пенсию сейчас сама получает?
– Нет, что ты. Вера забирает карточку, говорит, что она сама всё покупает, маме на руки не надо. А мама твоя и не просит. Она у нас теперь тихая, всё больше в кресле сидит, в окно смотрит.
Я кивнула. Допила чай. Поблагодарила.
– Ты не серчай на меня, – сказала Лидия Марковна в дверях. – Я, может, и неправильно сделала, что молчала. Но я думала, ты сама знаешь.
– Нет, не серчаю. Спасибо вам.
Дома я долго не могла решиться. Рассказала Сергею. Он сидел на кухне, чистил картошку, слушал меня, не перебивая. Когда я закончила, положил нож, вытер руки.
– Тамар, тут надо к юристу. Так не разбираются.
– А если это дорого?
– Дороже выйдет, если промолчишь. Мама без квартиры останется, а ты будешь Вере продукты возить до её последнего дня.
Сергей у нас спокойный, всю жизнь проработал на заводе слесарем, на слово не бросается. Если он так говорит, значит, правда.
Я нашла юриста через знакомых Лены. Молодая женщина, Ирина, принимала в небольшом офисе на окраине. Я пришла к ней со всеми бумагами, какие смогла найти у мамы дома в следующий приезд — Вера тогда уехала с Геннадием на дачу, и я успела порыться в маминых ящиках. Нашла мамин паспорт, пенсионное удостоверение, старые квитанции за квартиру. И ту самую синюю папку.
Ирина читала договор долго. Потом подняла на меня глаза.
– Тамара Ивановна, смотрите. Договор дарения — это безвозмездная сделка. Мама передала квартиру сестре бесплатно. Оспорить такой договор можно, но нужны основания. Самые рабочие — статья сто семьдесят седьмая Гражданского кодекса, это когда человек в момент сделки не мог понимать значение своих действий, и статья сто семьдесят девятая — сделка, совершённая под влиянием обмана.
– Мама не понимала, что подписывает. Она думала, это для субсидии.
– Это надо доказывать. Суд назначит судебно-психиатрическую экспертизу. Эксперты посмотрят медицинские документы, оценят, могло ли её состояние два года назад позволить ей осознанно распорядиться квартирой. Если мама тогда уже была после инсульта, с когнитивными нарушениями, шансы хорошие.
– А сколько это стоит?
– Госпошлина небольшая, от стоимости квартиры считается по специальной формуле. Экспертиза — от тридцати до шестидесяти тысяч. Юрист, если я вас буду вести, — обсудим. Но главное, Тамара Ивановна, — надо действовать быстро. Если сестра решит квартиру продать или подарить дальше, будет гораздо сложнее.
Я кивнула. Подписала с Ириной договор, она взялась за дело.
С Верой я не разговаривала две недели. Она звонила, спрашивала, когда приеду, я говорила, что занята. Она спрашивала, не заболела ли я, я говорила, что нет. Один раз она сказала:
– Слушай, Тамар, а ты маме не звонила? Она по тебе скучает.
И у меня внутри что-то оборвалось.
– Вера, я к маме приеду. Скоро.
– Ну давай, я пирог испеку.
Я повесила трубку и заплакала. Не от злости. От того, что не знала, как мне смотреть этой женщине в глаза.
Через месяц Ирина позвонила и сказала, что всё готово. Исковое заявление подано, суд назначил предварительное заседание. Вере пришло уведомление.
Я поехала к ней сама, до того, как она получила письмо. Хотела поговорить.
Вера открыла дверь, увидела меня, обрадовалась.
– Ой, Тамарочка, заходи! Я как раз…
– Вера, – сказала я, стоя на пороге. – Я знаю про договор дарения.
Её лицо изменилось. Не сразу. Сначала она ещё пыталась улыбаться, потом уголки губ дрогнули, глаза стали жёсткими.
– Кто тебе сказал?
– Неважно. Я видела документы.
– Тамара, это не то, что ты думаешь. Зайди, поговорим.
– Нет. Поговорим в суде.
Она стояла в дверях, держалась за косяк, и вдруг голос у неё стал тонкий, как в детстве, когда она жаловалась маме на меня.
– Тамар, ну ты же понимаешь, мама не жилец. Квартира всё равно мне достанется. Я просто заранее оформила, чтобы потом не бегать по нотариусам, не делить с тобой. Ты же в своей двушке живёшь, у тебя муж, дочка, внук. А у меня только Генка и мама.
– Ты обманула её, Вера. Она не понимала, что подписывает.
– Ничего я не обманывала! Я ей всё объяснила. Она согласилась.
– Лидия Марковна говорит другое.
Вера дёрнулась, будто я её ударила.
– Эта старая карга лезет не в своё дело! Я ей покажу!
– Не смей к ней подходить.
– Тамара, одумайся! Мы же сёстры!
– Сёстры, – сказала я. – Именно поэтому мне и больно.
Закрыла дверь и ушла. Слышала, как она за дверью что-то кричала, но не остановилась.
Суд длился четыре месяца. Вера пришла на первое заседание с каким-то своим юристом, худым молодым мужчиной в блестящем костюме. Тот пытался доказать, что мама всё понимала, что она сама хотела подарить квартиру старшей дочери, которая за ней ухаживает, а младшая, мол, только приезжает раз в месяц с пакетом продуктов.
Ирина была спокойна. Представила медицинские документы: выписку из больницы после инсульта, заключение невролога о когнитивных нарушениях, справку от участкового психиатра, который наблюдал маму последние три года. Суд назначил экспертизу. Эксперт, пожилой мужчина в очках, разговаривал с мамой два часа. Потом написал заключение: в момент подписания договора два года назад мама в силу сосудистой деменции не могла в полной мере понимать значение своих действий и руководить ими.
Вера на последнем заседании плакала. Говорила, что она десять лет ухаживала за мамой, что я, Тамара, только приезжала и уезжала, а она мыла, кормила, стирала, ночами не спала. И в этом была правда, я этого не отрицала. Вера правда ухаживала. Только за это она взяла плату — маминой квартирой.
Суд признал договор дарения недействительным. Квартиру вернули маме. Судебные расходы, включая экспертизу, возложили на Веру.
После суда Вера прошла мимо меня, не глядя. Я окликнула её:
– Вер.
Она остановилась, но не обернулась.
– Маму я заберу к себе. Ты, пожалуйста, привези её вещи на неделе.
– Забирай, – сказала она глухо. – Мне она не нужна.
И ушла.
Мама переехала к нам. Мы с Сергеем перешли в маленькую комнату, а большую отдали ей. Лена помогла купить кровать, зять собрал шкаф. Мама сначала растерялась, спрашивала, где Вера, почему Вера не приезжает. Я говорила, что Вера занята, что у неё свои дела. Потом мама перестала спрашивать.
Иногда, когда я стираю или готовлю, она сидит на кухне и смотрит на меня. Не говорит ничего, просто смотрит. И я чувствую её взгляд на спине, тёплый, благодарный, и понимаю, что она всё знает. Даже если не помнит слов, она помнит, что её защитили.
Вера не звонит. Говорят, продала свою дачу и уехала с Геннадием куда-то на юг. Я не ищу с ней встречи. Может быть, когда-нибудь, через годы, мы и поговорим. А может, и нет.
По вечерам я сажусь рядом с мамой, беру её за руку. У неё сухая, тонкая кожа, синие вены на кистях. Она гладит меня по пальцам и говорит одно и то же:
– Хорошо, что ты рядом, доченька.
И я отвечаю:
– Я всегда рядом, мам. Всегда.
А как вы думаете, правильно ли я поступила, подав на сестру в суд, или нужно было попробовать договориться по-семейному, чтобы не разрушать последнюю связь между нами?