***
***
Вера не поняла этого сразу — просто сделала шаг, и нога не встретила опоры. Она упала вперёд, взмахнула руками, пытаясь схватиться за что-то, но стены тоже исчезли, там, где секунду назад был бетон, теперь была пустота.
Она падала.
Не было ни верха, ни низа, ни ориентиров, только чернота, которая давила на глаза, на кожу, на сознание. Вера попыталась закричать, но звук умер в горле, съеденный тишиной.
Тишина была живой, она дышала, смотрела на Веру тысячами незрячих глаз.
— Василёк! — закричала она мысленно, потому что вслух не могла. — Что делать?
Браслет на левом запястье дёрнулся, зашипел — не громко, а так, как шипит змея, когда её разбудили. И в голове Веры зазвучал голос, тонкий, шипящий, похожий на ветер в сухой траве.
«Вспоминай вкус!»
— Что?
«Вкус! Вспоминай вкус, любой! Пустота не имеет вкуса. Она не знает, что это. Дай ей образ, и она отступит. Вспоминай!»
Вера закрыла глаза, хотя в этой темноте это ничего не меняло. Она попыталась представить что-то съедобное. Хлеб? Нет, слишком пресно. Суп? Слишком жидко.
Торт.
Клубничный торт, который она пекла на своё 16-летие. Вера вспомнила, как доставала из шкафа миску, как разбивала яйца, как сбивала масло с сахаром — венчиком, от руки, потому что миксер сломался. Как добавила муку, как поставила в духовку. Как потом резала коржи, как смазывала их кремом, как выкладывала сверху свежую клубнику — крупную, сладкую, пахнущую летом.
Она вспомнила вкус, сладкий, с кислинкой, с привкусом ванили и сливочного масла. Вспомнила, как первый кусок отдала Даниле, и он сказал: «Ты могла бы стать кондитером». Вспомнила, как Алиса вымазалась в креме и хохотала.
Вкус жизни.
Под ногами появился пол.
Не бетонный, просто что-то твёрдое, что можно было ощутить подошвами кроссовок. Вера опустилась на это «что-то», постояла секунду, восстанавливая дыхание. Сердце колотилось так, что она слышала его даже в этой гробовой тишине.
Она открыла глаза. Темнота никуда не делась, но теперь Вера чувствовала, что может в ней ориентироваться. Не видеть — чувствовать. Как будто пустота стала чуть менее враждебной после того, как она напомнила ей о вкусе.
— Василёк, — позвала Вера мысленно. — Спасибо.
Браслет на запястье слегка сжался, то ли объятие, то ли просто признание.
Вера сделала шаг вперёд. Пол под ногами был неровным — то твёрдым, то мягким, как будто она шла по чему-то живому, что дышало и меняло форму. Фонарик она убрала, бесполезно. Она просто шла.
Туннель вернулся, стены были невидимыми, но она чувствовала их присутствие — слева, справа, сверху.
Она думала о Наде. О том, как та лежала на больничной койке с синяком на лице. О том, как сказала «сама упала». О том, как оберег на её шее мерцал, но уже слабее, чем вчера.
— Я должна найти его, должна.
Вера сжала в кармане игрушку Алисы. Заяц с оторванным ухом был всё ещё тёплым, как будто девочка держала его минуту назад.
Она сделала ещё шаг, потом ещё и ещё.
Туннель расширился, превратился в зал. Вера почувствовала это по тому, как изменился звук её дыхания — оно стало гулким, отражённым от далёких стен.
— Мы на месте, — сказал Коржик.
— Где?
— В центре пустоты.
Вера подняла голову. Там, наверху, где должен быть потолок, она увидела свет: мертвенный, серый, похожий на отблеск далёкой грозы. И в этом свете она разглядела дверь, железную, ржавую. Только теперь она была не заварена, она стояла приоткрытой.
— Алексей, — прошептала Вера. — Ты здесь?
Тишин. Затем она услышала шаги. Кто-то шёл к ней из-за двери.
Дверь открылась сама. Вера не прикасалась к ней, тяжёлое железо скользнуло в сторону без звука, как будто стена раздвинулась, пропуская её внутрь. За порогом был холодный, серый, льющийся отовсюду свет.
— Не нравится мне это, — прошептала Вера.
Она сделала шаг вперёд и оказалась в коридоре.
Стены были зеркальными. Вера увидела себя: растрёпанную, в грязной куртке, с бледным лицом. Но отражение не совпадало с движениями. Оно жило своей жизнью: моргало не вовремя, поворачивало голову туда, куда Вера не поворачивала, и смотрело на неё с каким-то странным, голодным интересом.
Вера отвела взгляд, пошла вперёд, стараясь смотреть только под ноги. Но коридор был длинным, а зеркала везде: на стенах, на потолке, на полу. Она шла по собственному отражению, и каждый шаг отдавался где-то в глубине её сознания тихим, назойливым эхом.
Одно из зеркал перестало отражать её. Вместо этого в нём появилась картинка: живая, цветная, как старое кино. Вера узнала улицу, кафе, летний вечер.
Алексей, еще до всех событий, молодой, улыбающийся, без татуировок. Он стоял у стойки, заказывал кофе, и рядом с ним Надя, смеющаяся, счастливая, ещё не знающая, что её ждёт впереди.
— Это воспоминание, его воспоминание.
Вера подошла ближе к зеркалу. Картинка изменилась, теперь Алексей держал на руках маленькую Алису. Девочка смеялась, тянула его за нос, а он смотрел на неё с такой нежностью, что у Веры защипало в глазах.
Следующее зеркало показало другое.
Алексей один, в комнате с голыми стенами. На нём военная форма, он сидит на кровати, сжимая в руках письмо. Лицо у него усталое, серое, глаза уставшие.
Вера пошла дальше. Зеркала сменяли друг друга, показывая куски жизни Алексея: мелкие, крупные, случайные, важные. Первый поцелуй с Надей, ссора с родителями, рождение Алисы, похороны бабушки, которую он любил. Всё это было настоящим, Вера чувствовала, но за каждым воспоминанием стояла тень. Что-то, что смотрело из-за плеча Алексея и ждало.
Она остановилась перед большим зеркалом в конце коридора. Оно было выше и шире остальных, с тяжёлой серебряной рамой, покрытой чёрной патиной. В отражении не было ни Веры, ни воспоминаний, только темнота. Вера поняла, что это вход туда, где Алексей сделал выбор.
Вера сделала шаг. Потом ещё один. Зеркало помутнело, пошло рябью, как вода перед грозой. А потом в нём появилась картинка.
Алексей стоял перед открытой дверью бункера. Вокруг него лес, но не настоящий, а какой-то сюрреалистичный, с деревьями, которые росли вверх ногами. Вера поняла: это не реальность, это место между жизнью и пустотой.
Из темноты бункера вышел человек.
Вера не видела его лица, оно было размытым, как на старой фотографии. Но она чувствовала: у него нет черт. Гладкая кожа там, где должны быть глаза, нос, рот.
Человек без лица подошёл к Алексею, остановился в двух шагах, наклонил голову. И заговорил. Голос был тихим, шипящим, как у змеи, но не такой, как у Василька, чужой, древний, нечеловеческий.
— Ты никчёмный, — сказал проводник.
Алексей вздрогнул, но не отступил.
— Никчёмный сын, никчёмный муж, никчёмный отец, — продолжал голос. — Ты не дал им ничего, чего они заслуживали. Ни денег, ни счастья, ни будущего. Ты просто место, пустое место.
— Это неправда, — прошептала Вера. — Он старался. Он работал, он…
Голос проводника стал мягче — почти ласковым.
— Но это можно исправить. Стань пустым, и ты станешь всем. В пустоте нет границ. Нет обязанностей. Нет вины. Ты можешь быть кем угодно, потому что ты будешь никем. И никто от тебя ничего не ждёт.
Алексей молчал. Вера видела его лицо: колеблющееся, испуганное, уставшее. Он хотел сказать «нет», хотел уйти, но ноги не слушались.
— Согласись, — шептал проводник. — Всего одно слово. И ты свободен.
— Что будет с Надей? — спросил Алексей.
— С ней ничего не случится. Она останется с твоей копией. Она даже не заметит разницы.
— А Алиса?
— Твоя копия будет любить её так же сильно, как ты. Даже сильнее, потому что копия не умеет уставать, сомневаться. Она будет идеальным отцом.
Алексей закрыл глаза. Сделал вдох. Выдох.
— Согласен, — сказал он.
Зеркало погасло.
Вера стояла перед чёрным стеклом, сжимая в кармане игрушку Алисы. Пальцы онемели, колени дрожали.
— Значит, Алексей сам выбрал пустоту.
Вера сжала кулаки. В груди кипела злость — на пустоту, на проводника, на Алексея, на себя, на весь этот чёртов мир, в котором можно стать дверью просто потому, что кто-то сказал тебе: «Ты ничто».
продолжение следует в 1-00