Лето в тот год выдалось гнилым. Жара стояла такая, что плавился асфальт на выезде из города, а по ночам с болот тянуло туманом: липким, сладковатым, похожим на дыхание большого больного зверя.
Бункер они нашли случайно, или не случайно. Когда потом майор Громов писал рапорт, он употребил слово «обнаружен в ходе планового патрулирования». Это было ложью. Бункер появился я сам по себе. Вот вроде бы было просто ровное место, а тут из темноты вынырнуло сооружение, просто материализовалось, словно соткалось из темноты, из густого марева, которое спутало все ориентиры.
Серёга, тот, кому потом суждено будет покончить с собой в собственной ванной, приняв позу молящегося, пошёл по малой нужде в кусты. Отошёл метров на 20, не больше, и вдруг замер.
— Эдик, — позвал он.
Голос был странным: не испуганным, а скорее изумленным.
— Эдик, иди сюда, тут дверь.
Эдик не хотел идти. Он вообще не хотел быть в этом лесу, в этот час, в этой части страны, куда его занесло по разнарядке из самого Урюпинска. Ему было 22 года, он ни разу в жизни не видел настоящего леса, только парки с асфальтированными дорожками. Эдик вырос в квартире, даже в деревне за всю свою жизнь был один раз, проездом. И тут его привезли в леи, который пах неправильно: не хвоей и прелыми листьями, а чем-то металлическим, ржавым, забытым.
Но он пошёл к Сереге, потому что сержант сказал:
- Держись вместе, хлопцы, целее будете.
Да и одному было страшновато. И ему было бы неприятно, если бы Серега потом сказал, что Эдик не пошел за ним в лес, обозвал трусом. А быть трусом в армии хуже, чем быть мёрт_вым.
Эдик подошел, они вместе уставились на нечто.
- Бункер, - сказал боле продвинутый Серега.
- Угу, - неопределённо ответил Эдик.
Дверь перед ними казалась тяжёлой, железной, с ржавой ручкой в виде кольца. Она снизу была присыпана землёй и хвоей. Казалось, лес пытался её переварить, но не смог. Такие двери не строят для складов, такие двери строят для того, чтобы что-то внутрь не вышло наружу. Но ребята об этом даже не догадывались.
— Может, не надо, не пойдем туда? — спросил Эдик.
Спросил тихо, почти шёпотом, потому что горло перехватило спазмом.
Серёга уже дёргал за ручку. Дверь поддалась с мокрым, чавкающим звуком, так выдирают корень гнилого зуба.
— Ты чего, сс***ло? — усмехнулся Серёга. – Мужики ничего не боятся, не будь маминой лапочкой.
Но в его усмешке не было веселья, он явно храбрился. Сергей был удивлен, его необъяснимо тянуло внутрь, ему казалось, что зайти туда – это очень важно и нужно.
Из бункера пахнуло холодом. Не погребным, не сырым, нет. Холодом, который бывает только в одном месте: там, куда никогда не заглядывало солнце. И ещё пахло чем-то сладковатым, как будто там, в темноте, внутри цвели цветы, странные, без солнца, но невероятно приятным манящим ароматом.
— Я постою снаружи, — сказал Эдик. — Посмотрю, чтобы никто не подошёл.
Эдик сам себе не мог признаться, но что-то внутри него просто кричало:
- Стой, не ходи!
И он знал, что ни за что не пойдет вовнутрь, и как только он это решил, вместо аромата ему почудился смрадный запах.
Однако Серёга хмыкнул и шагнул внутрь.
Темнота съела его сразу, без щелчка, без вздоха. Просто он был здесь, и в следующую секунду его не стало.
— Серёга? — позвал Эдик, голос прозвучал тонко, по-детски.
Тишина.
Не та тишина, когда вокруг лес, сверчки, ночной ветер, а абсолютная, как в вакууме. Эдик слышал только своё сердце — оно билось где-то в горле, мешая дышать.
— Серёга, выходи, прикалываешься?
И тогда из бункера пришёл звук.
Это не был крик. Эдик потом, на допросе, пытался объяснить следователю, но слова были слишком человеческими для того, что он услышал. Крик — это когда больно. Крик — это когда страшно. А там был… звук , как будто из Серёги вынули всё, что делало его человеком, и то, что осталось, пыталось заполнить пустоту последним выдохом.
Эдик побежал прочь, спотыкаясь и дрожа, опасаясь что это нечто бросится за ним.
Он не помнил, как нёсся через лес, как царапал лицо о ветки, как упал в какой-то ров и выбрался оттуда, не помня себя. Он бежал не от опасности. От опасности можно спрятаться, от врага можно отбиться. Эдик бежал от пустоты, которая внезапно стала смотреть на него из темноты. И он понял, что в любой момент пустота заполнит его, и не останется на этом свете Эдика.
Он выскочил на дорогу через двадцать минут, а может, через два часа, время потеряло смысл. Фура с прицепом едва успела затормозить. Водитель вылез, выругался, потом увидел лицо Эдика: белое, глаза выпученные, губы синие, и повёз его в город, высадил у военкомата.
— Что там было? — спросил майор Громов, когда Эдика отпаивали валерьянкой.
— Ничего, — ответил Эдик.
И это была правда. В бункере не было ничего: ни боли, ни угрозы, ни злобы. Там была только тьма, которая смотрит на тебя и ждёт, пока ты сам сделаешь шаг.
Серёгу нашли через три дня. Он сидел на корточках в самом дальнем углу бункера, обхватив колени руками, и раскачивался вперёд-назад. Он не говорил, не ел, не пил. Глаза его были открыты, но они ни на чём не фокусировались. Врач потом сказал:
- Катат_ония. Редкий случай.
Пока забирали Серегу, группа бойцов оглядывалась. Уже на улице один сказал:
- Там жутко, кажется, что нечто смотрит на тебя. Я так никогда ничего не боялся, как там.
Один из бойцов, задев рукой темноту, потерял сознание, его вынесли на улицу, обратно он заходить отказался, и с этого момента заикался всю свою жизнь.
Майор Громов приказал заварить дверь бункера. Сварщик работал два часа, пока небо над лесом не начало светлеть. Всё это время из-за железных листов не доносилось ни звука.
Никто из тех, кто был в ту ночь в карауле, не дожил до пенсии.
Эдик сошёл с ума окончательно через полгода. Его перевели в спецучреждение закрытого типа под Вологдой.
Майор Громов уволился через год, переехал к дочери в Рязань и ни разу не говорил о том, что видел в бункере. Потом у него обнаружили рак поджелудочной: быстро, агрессивно, мета_стазы пошли за месяц. Он умер в страшных болях, и перед смертью, как рассказывала сиделка, он всё повторял:
- Закройте дверь. Закройте дверь, оно смотрит.
А Серёга прожил дольше всех, почти на год. Он вышел из кататонии сам, без врачей, без лекарств. Вышел, зашел дома в ванную, взяв ремень и покон_чил с собой. Когда его нашли, он висел, скрестив ноги и прижав руки к груди, как мумия. На стене ванной комнаты кто-то нацарапал три спирали, уходящие в бесконечность.
Спирали были выведены его ногтями. Ногти были сломаны, пальцы стёсаны до кости.
Эдик в психушке всё время повторял одну и ту же фразу, до самого последнего мгновения своей жизни. Санитары говорили, что она стала его голосом, единственным звуком, который он издавал. Он сидел в углу палаты, раскачивался и шептал:
— Оно не злое. Оно не доброе. Оно просто голодное.
А в лесу, за городом, под слоем земли и ржавого железа, бункер ждал. Тьма внутри него не спала, дышала очень медленно. И те, кто однажды откроет дверь, уже никогда не смогут её закрыть.
продолжение