***
***
Вера не спала эту ночь. Она сидела на кухне, поджав ноги, и смотрела в окно на фонари, которые мигали в такт её мыслям. Надя спала в соседней комнате, после больницы её вырубило лекарство, и Вера надеялась, что у сестры не будет снов. Алиса с родителями на даче. Квартира была пустой, холодной, чужой.
Она взяла ручку и лист бумаги.
Письма давались тяжело. Слова застревали в горле, превращались в кривые, неуклюжие фразы, которые не передавали и сотой доли того, что она чувствовала. Но молчать было нельзя. Если она не вернётся — они должны знать. Не всё, конечно. Не про бункер, не про пустоту, не про проводника без лица. Просто — что она их любила.
Письмо родителям.
«Мама, папа. Простите, что не сказала правду раньше. Я уезжаю ненадолго. Дела. Не волнуйтесь, со мной всё будет хорошо. Я люблю вас. Берегите Надю и Алису. И друг друга. Вера».
Она перечитала, поморщилась. Слишком сухо, официально, но если написать правду, они не поймут. Или поймут, но тогда начнутся звонки, слёзы, уговоры, и она не уедет. А уехать надо.
Письмо Наде.
«Надюша, ты моя сестра, и я люблю тебя больше всех на свете, даже когда ты вредничаешь, не слушаешься, говоришь, что сама упала. Я знаю, что ты боишься. Я тоже боюсь. Но если я не сделаю этого, никто не сделает. Я вернусь. Обещаю. Береги Алису и ребёнка. Он заслуживает мира, в котором нет зла».
Она хотела добавить ещё что-то про Алексея, про то, что он не виноват, что его заместили, что настоящий, возможно, ещё жив. Но не добавила. Потому что это были не её тайны. И потому что Надя всё равно не поверит.
Письмо Даниле.
С ним было сложнее всего. Вера взяла три листа, исписала, порвала, взяла четвёртый.
«Данила, ты мой самый близкий человек. Не потому, что мы целовались на скамейке в парке, а потому, что ты первый, кто не сказал мне «ты сошла с ума», когда я рассказала про бункер. Ты просто взял меня за руку и сказал: «Что делать?». Спасибо. Если я не вернусь, не вини себя, ты сделал всё, что мог и даже больше. Присмотри за Надей, за Алисой. Я люблю тебя. Вера».
Она сложила письма в конверты, надписала адреса, положила на стол.
Утром она поехала к Арине. Василина уже была там, встретила их на пороге Чёрного дома, с озабоченным лицом и коробкой в руках.
— Это тебе, — сказала она, протягивая коробку Вере. — От меня и от... одного знакомого.
Вера открыла коробку. Внутри, на мягкой подстилке, лежала маленькая змейка, не Коржик, другой. Тоненькая, серебристая, с прозрачными глазами и чешуёй, которая переливалась как перламутр. Она свернулась в тугой клубок и не двигалась.
— Это кто? — спросила Вера.
— Родственник Коржика, племянник. Его зовут Шорох.
— Шорох?
— Он почти не говорит, — пояснил Коржик. — Вообще не говорит. Но может пустоту чувствовать и отогнать на короткое время.
— Почему он молчит? — спросила Вера.
— А зачем ему говорить? У нас в семье все такие, один я говорящий, остальные созерцатели.
Василина достала Шороха из коробки, осторожно обвила вокруг запястья Веры. Змейка была холодной, но не ледяной — скорее, прохладной, как родниковая вода. Она обвилась в три кольца и замерла, слившись с кожей.
— Он будет с тобой. Если пустота начнёт тебя затягивать, Шорох зашипит не громко, но ты услышишь. И тогда беги назад, не оглядывайся.
— Поняла, — кивнула Вера.
— Инструктирую, — объявил Коржик, подползая к запястью Веры и вставая на хвост перед Шорохом. — Слушай сюда, мелкий. Ты идёшь с нами в опасное место. Главное, не соглашайся на пустоту, это обман, там нет ничего: ни еды, ни тепла, ни разговоров. Поэтому, если почувствуешь, что кто-то зовёт, не отзывайся. Понял?
Шорох медленно шевельнул головой, то ли кивнул, то ли просто почесался.
— Не понял, но согласен, — перевёл Коржик. — Ладно, сойдёт.
Арина ждала в комнате. На столе были разложены колбы, травы, карты, и маленькая фляжка из тёмного стекла, перевязанная кожаным шнурком.
— Это «живая вода», — сказала она, протягивая фляжку Вере. — Настойка на травах, кристаллах и... кое-чём ещё.
— На чём? — спросила Вера, беря фляжку в руки. Стекло было тёплым, как будто внутри что-то горело.
— На трёх каплях твоей крови, — спокойно ответила Арина. — Я взяла, пока ты спала после первого визита. Извини, не спросила, но так надо. Живая вода работает только на крови того, кто её пьёт. Если ты выпьешь внутри бункера, она даст тебе силы на час. Ты будешь видеть в темноте, слышать пустоту и не поддаваться ей.
— А потом?
— Потом действие воды кончится.
— Весело, — сказала Вера, пряча фляжку в карман.
— Не весело, но честно.
Они собрались быстро: рюкзак, фонарики, верёвка, колокольчик, амулет, игрушка Алисы, фляжка с живой водой, два ужа, разговорчивый и молчаливый, и маленький нож, который Вера взяла из кухни на всякий случай.
Данила приехал и ждал на крыльце. Он смотрел на Веру так, будто видел её в последний раз. Может, так и было.
— Я мог бы пойти вместо тебя, — сказал он.
— Не мог бы, только кровная связь.
— Я люблю тебя. Это не кровная, но тоже связь.
— Не та.
Он обнял её. Вера уткнулась носом в его плечо и почувствовала, как по щеке ползёт слеза.
— Вернись, — сказал Данила.
— Постараюсь.
Она отстранилась и пошла к машине.
Арина уже ждала за рулём.
— Готовы? — спросила она.
— Нет, — сказала Вера.
— Это правильный ответ, — кивнула Арина и завела двигатель.
Машина выехала со двора Чёрного дома, проехала мимо покосившихся заборов, мимо бабки с клюкой, которая перекрестила их вслед, мимо соснового бора, который темнел на горизонте.
— А что будет, если я не найду Алексея? — спросила Вера.
— Найдёшь.
Лес приближался. Вера сжала в кармане игрушку Алисы. Заяц с оторванным ухом был тёплым, как будто в нём ещё билась жизнь маленькой девочки, которая не знала, что её отец стал дверью в ничто.
— Я вернусь, — прошептала Вера. — Я обещала.
И они въехали в лес.
Лаз был уже, чем Вера ожидала.
Она встала на четвереньки, посветила фонариком внутрь, свет упирался в бетонные стены метрах в трёх, а дальше проваливался в темноту, которую даже яркий луч не мог разорвать. Фонарик казался бесполезным — как спичка перед лицом урагана. Но Вера знала: другого пути нет.
Она глубоко вдохнула: запах земли, ржавчины и чего-то ещё, металлического, чужого, потом опустилась на живот и начала ползти.
Первые метры были просто тесными. Бетон царапал куртку, колени упирались в острые крошки, волосы цеплялись за арматуру, торчащую из стен. Вера дышала часто, поверхностно, стараясь не думать о том, сколько тонн земли над ней.
— Второй браслет, ты не Шорох, та Василек, мне так больше нравится, - прошептала она змейке, плотно сидевшей на руке.
Через пятьдесят метров туннель расширился. Вера смогла встать на корточки, потом выпрямиться в полный рост. Стены стали гладкими, как будто их отполировали.
— Странно, — прошептала Вера. — Бетон не может быть таким.
Они прошли ещё метров пятьдесят. Фонарик всё так же бесполезно высвечивал бетонные стены, потолок, пол. Никаких ответвлений, никаких дверей, только туннель, уходящий в никуда.
И тут пол исчез.