***
***
Данила сжал руки так, что побелели костяшки. Он хотел что-то сказать, но промолчал — потому что правильных слов не было. И не будет.
Дома их встретила тишина, Вера открыла дверь ключом, прошла в прихожую, на секунду замерла.
— Надя? — позвала она.
Никто не ответил.
— Надя, мы вернулись.
Тишина, только холодильник гудел на кухне, только за стеной у соседей играл телевизор. Обычная жизнь, но Вера чувствовала — что-то не так.
Она зашла в спальню.
Надя лежала на полу.
Не на кровати, не на диване — на полу, лицом вниз, раскинув руки, как подбитая птица. Вокруг неё не было ничего. Только неестественная поза и тишина, которую нарушало редкое, хриплое дыхание.
— Надя, — Вера упала на колени, перевернула сестру на спину.
Лицо у Нади было белое, как бумага, на левой скуле — синяк, свежий, багровый, с желтизной по краям. Губа рассечена, запёкшаяся кровь. Глаза закрыты, но веки подрагивают, значит, жива. В сознании, но не открывает глаза. Боится? Стыдится? И то, и другое.
— Данила! — закричала Вера. — Звони в скорую! Быстро!
Данила уже набирал номер. Голос у него был ровным, спокойным — как у человека, который привык к экстренным ситуациям, хотя привыкнуть к такому невозможно.
— Скорая, адрес… Женщина без сознания… Нет, кровотечения нет… Синяки на лице… Да, возможно, падение.
Вера слышала его голос как сквозь вату. Она сидела на полу рядом с Надей, держала её за руку, гладила по голове, шептала какие-то бессмысленные слова утешения. В Надиной руке был оберег, тот самый, новый, который дала Арина после того, как первый сгорел. Он всё ещё был белым, но Вера заметила на ткани тонкие серые прожилки, как паутина, как трещины на льду, который вот-вот провалится.
- Как хорошо, что Алиса с родителями на неделю на дачу уехали.
Скорая приехала через пятнадцать минут. Вера открыла дверь, впустила двух фельдшеров: мужика и женщину, оба в синей форме, с усталыми лицами людей, которые видят такое каждый день и перестали удивляться.
— Упала? — спросил мужик, осматривая Надю.
— Не знаю, — сказала Вера. — Я пришла, она лежала.
— А муж где?
— На работе, наверное.
Фельдшеры переглянулись. Женщина промолчала, но по её лицу было видно, она всё поняла.
Надю погрузили на носилки, вынесли в машину. Вера поехала с ней.
В больнице пахло хлоркой, лекарствами и страхом. Вера сидела на пластиковом стуле в коридоре, смотрела на дверь приёмного покоя и считала минуты. Потом пришла медсестра, молодая.
— Вы родственница?
— Сестра.
— Ваша сестра беременна. Знаете?
Вера кивнула.
— Ребёнок в порядке, пока. Но если такое повторится, малыша можно потерять. Сотрясение, гематома, плюс угроза прерывания. Она не в том состоянии, чтобы падать сама. Скажите честно: муж часто ее бьёт?
Вера открыла рот, хотела сказать правду, но испугалась за Надю. Если сказать правду, приедет полиция, начнутся разбирательства, а Алексей улыбнётся своей идеальной улыбкой и скажет:
- Она сама упала. Я на работе был.
Свидетелей нет, все поверят.
— Не знаю, — сказала Вера. — Я не видела, при мне не трогал.
Медсестра посмотрела на неё долгим взглядом, потом вздохнула и ушла.
Вера позвонила родителям, сообщила, что Надя упала и ударилась, теперь в больнице. Алексей приехал через час, ему позвонили родители Нади и Веры.
Вера сидела в палате рядом с Надей, которая уже пришла в себя, но лежала с закрытыми глазами.
Дверь открылась без стука.
Алексей был в куртке и джинсах, волосы мокрые от дождя.
— Надюша, — сказал он, подходя к кровати. — Ты чего? Позвонили, сказали, ты в больнице. Я так испугался.
Он взял её за руку. Надя не отдернула, но и не ответила на пожатие. Лежала, как кукла, с открытыми глазами.
— Ты сама упала? — спросил Алексей, наклоняясь к ней. — Неловкая такая. Споткнулась, да?
— Да, — сказала Надя. — Споткнулась.
Вера почувствовала, как колокольчик в кармане издаёт короткий, едва слышный писк. Надя врала. Алексей не врал, он говорил правду, но это была правда пустоты. Для неё падение и удар - одно и то же. Разница не имела значения.
— Вера, ты бы пошла домой? Я сам тут побуду.
— Нет, я останусь.
— Не нужно, Надя моя жена, я за ней присмотрю.
Он снова улыбнулся. И в этой улыбке было что-то такое, от чего Вера захотела встать и уйти.
— Пять минут, — сказала она. — Я выйду через пять минут.
Она вышла через три.
В коридоре она прислонилась к стене, закрыла лицо руками и долго стояла так, не двигаясь. Мимо проходили медсёстры, врачи, пациенты. Никто не спросил, что случилось, потому что в больницах часто плачут, и у всех свои причины.
Через два дня Вера забрала Надю домой. Алексей помог ей спуститься по лестнице, поддерживал под локоть, говорил что-то ласковое. Вера шла сзади и смотрела на его спину, прямую, спокойную, уверенную. Спину человека, который недавно ударил беременную жену, а сегодня делал вид, что ничего не случилось.
— Вера, — сказал он на улице, когда они вышли из больницы. — Ты не думай. Я люблю и жену, и дочку, и малыша. Всё будет хорошо.
— Конечно, — ответила Вера.
Дома Вера уложила Надю в постель, дала ей лекарства, которые выписал врач, и долго сидела рядом, глядя, как сестра засыпает. Родители приехали, побыли и уехали, опять забрав Алису, чтобы Надя была в покое.
Вера вышла на кухню, налила себе чай, села за стол. Перед ней на столе лежала игрушка Алисы: маленький заяц с оторванным ухом, тот самый, которого ей подарил Алексей, Алиса очень любила этого зайца, да и Алексей тоже.
— Якорь, — прошептала Вера. — Предмет, полный жизни.
Она взяла зайца в руки. Игрушка была старой, потрёпанной, с выцветшими глазами и заплаткой на животе. Но в ней было тепло, которое чувствуют дети, когда прижимают к себе любимую игрушку.
Вера представила: она идёт в бункер одна, в лабиринт пустоты, где нет ни света, ни звука, ни времени, где настоящий Алексей спрятан в «кармане» разлома, и она может не вернуться.
Страх сжал горло, в голове забилась мысль: «Я не могу. Я боюсь». Но вместо этого она взяла телефон и набрала Арину.
— Я готова, сегодня ночью.
— Уверена? — спросила Арина.
— Нет, но Надя больше не выдержит. Ещё один удар, и она потеряет ребёнка и себя.
— Хорошо, приезжай, я подготовлю место.
Вера положила телефон, посмотрела на зайца.
— Ты пойдёшь со мной, ты якорь.
Заяц молчал. Но Вера знала, что в старых игрушках живёт не только детство. В них живёт любовь. А любовь — единственное, что пустота не может заменить.