- Слышь, подруга, - угрожающе протянула я, глядя на это рыжее недоразумение. - Ты вообще кто? Ты как замки открыла, чудо?
Девица, ничуть не смутившись, бодро пристроила свою угловатую пятую точку на табурет. И сдвинула тонкие, едва заметные брови.
- Я вообще-то к Трофиму пришла! Сижу я, значит, у себя, гляжу в зеркальце - ну, в то, что с трещинкой! В общем, гляжу - глаз появился! Огромный такой, вжик-вжик зрачком! Ну, я его и тряхнула, чтоб не пялился, а оттуда как искры посыпались! Чес-слово! Веник в углу - пфых! - и вспыхнул синим пламенем, а в печи огонь как запляшет, как давай кадриль выдавать! Я сразу поняла: Троша объявился!
Незнакомка перевела дух, но только для того, чтобы набрать побольше воздуха и продолжить еще быстрее:
- А по пути еще сорока дорогу перебежала, представляете? Хвост веером, в клюве пуговица. Я ей говорю: «Отдай!», а она мне: «Кар!». Ну, я и смекнула - надо через кротовью нору идти, там короче, только пятку припекает, зато в коридоре сразу вылетаешь, главное в косяк лбом не вписаться, а то в прошлый раз у меня шишка была величиной с антоновское яблоко...
- Так, стоп! - Гликерия не выдержала и рявкнула так, что щенки мгновенно спрятались под буфет. - Закрой рот на секунду! Ты кто такая?!
Девица обиженно замолчала, надув губы. Затем она поправила своё сено на голове и с достоинством произнесла:
- Пульхерия я. Можно просто - Пуля. Из рода Запечных Охломонов мы. И вообще, я тут по праву родства, Трофим мне брат троюродный!
- Из рода кого ты? – недоуменно протянула я.
- Запечных Охломонов! - деловито повторила Пуля, причмокнув губами и глядя на нас с таким искренним сочувствием, будто мы не знали элементарных вещей. - Не знаете, что ли? Тёмные вы люди, хоть и в ведьмином доме живете…
Она закатила глаза так сильно, что стали видны только белки, и начала объяснять, загибая пальцы:
- Мы - Охломоны! Древнейшая ветвь неприкаянных сущностей! Род наш славный! Дед мой, Охломон Охломонович, однажды так зеркало в бане заговорил, что оно вместо отражения три дня показывало чертову свадьбу. А тетка Суматоха… - Пуля сделала многозначительную паузу и победно вскинула палец, - та вообще мастерица! Она однажды так заговорила кухонное полотенце, что оно целых три часа не давало хозяйке достать из печи поросенка, хлестало её по рукам и обзывалось матюками!
Пульхерия проследила за мои взглядом, который постоянно возвращался к ее обуви.
- Ты это, не смотри, что я в двух левых везделазках. Это не потому, что я недоглядела, а чтобы судьбу запутать! Когда идешь и двумя ногами всё время влево забираешь, ни одна нечисть тебя по следу не вычислит - кругами будет ходить, дура неприкаянная, пока у неё голова не отвалится! У Охломонов логика такая: если ты сам не знаешь, куда идешь, то враг и подавно не догадается!
Я встряхнула головой, пытаясь отогнать наваждение. Эта девица производила эффект взорвавшейся петарды. А Пуля тем временем внезапно замолчала, смешно повела длинным носом и, остановив взгляд на Гликерии, спросила:
- А банник тоже вернулся?
- Платон? – подруга кивнула. - Вернулся, а что?
- Так мне в баню нужно! Срочно! - Пуля вскочила с табурета и ломанулась к выходу.
- Стой Куда?! – в один голос выдохнули мы и бросились следом.
Но не тут-то было. Пульхерия, несмотря на свои неудобные «подкрадули», оказалась невероятно шустрой. У бани она оказалась за считанные минуты. На ходу вцепилась в ручку двери и дернула её так, что косяк жалобно застонал. Дверь оказалась заперта.
Тогда Пуля вскарабкалась на покосившуюся скамейку у стены и, упершись ладонями в облупившуюся раму, прильнула к маленькому, засиженному мухами окошку, за которым клубилась непроглядная банная темнота.
- Платоша! Это я - Пульхерия!
Дверь бани приоткрылась, и показался сонный Платон. На баннике были только свободные холщовые штаны, низко сидящие на бедрах. Мы замерли и приоткрыли рты. Торс Платона в лучах заходящего солнца выглядел как ожившая античная статуя: литые мускулы, широкие плечи и кожа, блестящая от влаги.
- Чего приключилось? - лениво пробасил он, потирая мощную грудь и щурясь красными, заспанными глазами.
- Платоша-а-а!
Банник вздрогнул, и сонливость с его лица мгновенно улетучилась.
- О нее-е-ет... только не это... - простонал он, пятясь обратно в темноту предбанника. Но было поздно. Пульхерия сорвалась со скамейки и в один прыжок преодолев расстояние, запрыгнула на Платона. Она обхватила его мощную шею руками, закинув ноги баннику за спину.
- Как же я скуча-а-а-ала!
Мы ещё наблюдали, как Пуля виснет на Платоне, когда за нашими спинами раздался голос домового:
- Батюшки-кондратушки… Вот так гости...
Пуля отлепилась от обалдевшего духа-помощника и, раскинув руки, направилась к Трофиму.
- Ну, братик! Поцелуемся по-нашему, по-охломоновски!
Они обнялись и домовой спросил:
- А ты как, надолго к нам?
- Навсегда! - заявила Пульхерия. - Раз вы все вернулись, хозяйство воскресили, то и мне тут самое место. Род Охломонов своих в беде не бросает!
Она стрельнула влюбленным взглядом в сторону Платона.
- Дел-то невпроворот!
Хлопнула дверь. Банник скрылся в своих чертогах и Пуля тяжело вздохнула.
- Ну, ничего, ничего... Никуда не денешься! Пойман будешь, да окучен, к домашнему уюту приучен! - она пригрозила двери пальцем и тут же, мгновенно переключилась на нас. - Значит так, хозяйки! Помогать вам стану! А сейчас пойду, пирог «по-охломоновски» затею с белыми грибами. Рецепт старый, секретный! Пальчики оближете, а если зазеваетесь - то и чужие обгрызете! А пока наш красавец-пирог будет в печи свои бока румянить, мы с вами настоечки пригубим. У меня как раз с собой заветная бутылочка имеется. Пьется как песня, заходит как долгожданный гость, а выходит... ну, там разберемся!
Она рванула к дому, по пути едва не сбив Трофима, а мне стало не по себе…
Когда мы вернулись домой, в печи уже трещали дрова, а Пульхерия с упоением орудовала в огромной кадке. Она замешивала тесто почему-то левым локтем, выписывая им такие крендели, что мука летала во все стороны.
- Несите рюмки! – она улыбнулась, увидев нас и кивнула на стоящую в центре стола пыльную, оплетенную подгнившей лозой бутыль. - Сейчас пирог дух нагуляет, мы его в печь, а сами по маленькой! А потом и спеть можно!
Пуля вдруг замерла, прижала руку к груди и тоненько, с надрывом, затянула:
- Ой, расчешу я косоньку... моча-а-алою...
Да пойду к любимому... по та-а-алому...
Я почувствовала, как у меня дергается левый глаз…