– Неожиданный товар в зоне взвешивания.
Это она мне. Машина. Железная коробка с экраном, под которой я уже минут пять стою как пень. Положила я туда пакет с гречкой – а она мне: неожиданный. Это гречка-то неожиданная? Да я эту гречку всю жизнь покупаю, чего в ней неожиданного, не алмаз же заморский.
Зовут меня Серафима Тихоновна, и было время, когда касса меня боялась, а не я её. Сорок лет я отстояла за прилавком в гастрономе на углу. Касса у меня была чугунная, с рычагом, била по клавишам так, что в соседнем отделе слышно. А считала я и вовсе на счётах – костяшки летали, продавщицы из обувного приходили смотреть, как на цирк. «Считайте сдачу, не отходя от кассы» – это я людям говорила по сто раз на дню, и никто не путался.
А теперь вот стою перед этой и не знаю, с какой стороны к ней подойти.
Магазин-то новый открылся, у дома. Большой, светлый, тележки блестят. И касс живых там – две на весь зал, и к ним очередь, как при мне за финским сервелатом. Зато этих, самостоятельных, целых шесть штук, и пустые стоят, помигивают. Внук мой Гоша – Игорь, но я его Гошей зову – говорит: «Бабуль, ты чего стоишь, иди на самообслуживание, там быстро». Быстро. Ну-ну.
Подошла я в первый раз гордо. Я же кассир, думаю, мне ли этой машинки бояться. Опыт не пропьёшь. Взяла хлеб, молоко, ту самую гречку. И тут началось.
Сначала она потребовала, чтоб я приложила товар штрихкодом. Я прикладываю. Она пищит – не туда. Прикладываю иначе – опять не туда. Я этот батон и так поверну, и эдак, будто замок открываю. Она замолчала. Думаю – сладили. Кладу батон в пакет, беру молоко. А она: «Неожиданный товар в зоне взвешивания. Уберите товар».
Какой убрать? Я ж его только положила! Убираю батон. «Положите товар обратно». Кладу. «Уберите товар». Я уже и не пойму, чего ей надо: то клади, то убирай, прямо как невестка, когда гостей ждёт.
Потом она и вовсе зажгла надо мной красную лампочку. Знаете, такую, на палочке, что мигает. «Ожидайте сотрудника». Стою я под этой мигалкой, как ёлка под гирляндой, на меня весь зал оборачивается. Хорошо хоть участкового не вызвала.
И тут – девочка. В форменной жилетке, бейджик на груди, на бейджике «Кристина, стажёр». Подлетела, пальчиками потыкала, машина и затихла, как миленькая.
– Не волнуйтесь, – говорит, – она у нас вредная и улыбается.
Вредная. Это она точно подметила. Расплатилась я, схватила пакеты и ушла, а щёки у меня были красные аж до подъезда. Это надо же. Серафима Тихоновна, которая на спор сдачу с двадцати пяти рублей выдавала быстрее, чем покупатель кошелёк раскроет, – и не сладила с железякой.
Ночь не спала. То есть спала, конечно, но с обидой. И наутро решила: пойду снова. Из принципа. Не для того я полжизни за прилавком простояла, чтоб мне теперь машина указывала, какой товар у неё неожиданный.
И стала я ходить. Каждый божий день. Как на работу.
Гоша смеётся: «Бабуль, тебе ж три продукта надо, ты их в ларьке у дома возьми». А мне не три продукта надо. Мне надо эту коробку одолеть.
В первый день я выяснила про неё главное. Эта зараза считает не штуки, а вес. Положишь на грамм больше, чем она ждёт, – «неожиданный товар». Положишь меньше – «поместите товар в зону упаковки». А свою сумку, с которой я в магазин не первый десяток лет хожу, она и вовсе на дух не переносит: чуть поставишь рядом – ругается. Пришлось мне сумку на пол ставить, к ногам, как собачку.
Со сдачей – отдельная история. Я ж человек старой закалки, я карточек этих не признаю, я наличными. Сунула я ей сотню в щёлочку. Она пожевала-пожевала и выплюнула. Я её разгладила на коленке, сунула опять. Снова выплюнула. Это у меня в гастрономе кассирша мятую сотню принимала и слова не говорила, а эта брезгует. Барыня. Пришлось бежать менять у живой кассы, а очередь сзади вздыхает.
А то ещё повадилась она картошку взвешивать. Кладёшь картошку на развес – а она экран показывает с картинками: выбери, мол, что у тебя за товар. И там этих картинок – тьма. Картофель молодой, картофель мытый, картофель в сетке, лук, морковь, свёкла, и всё мелкое, всё на одно лицо. Я тыкаю в картошку – она мне морковь по цене пробивает. Тыкаю в морковь – выскакивает кабачок. Это что ж за порядки, где покупателя заставляют самого себе товар искать да ещё и угадывать с трёх раз. Раньше-то продавец взвесил, бумажку наклеил – и вся недолга. А нынче сама ищи, сама взвешивай, сама пробивай. Скоро, поди, и полы за ними мыть заставят – тоже, скажут, самообслуживание.
Гоша мой как услыхал про мои походы – за голову схватился. «Бабуль, ну хочешь, я тебе всё через телефон закажу, привезут прямо к двери». Закажу. К двери. Это чтоб мне и вовсе из дому носа не казать? Нет уж, голубчик. Я лучше с этой железякой потягаюсь – всё какое-никакое занятие, не в окошко же целыми днями глядеть.
Но я упёртая. Купила первый раз молоко с хлебом сама, без Кристины, – вышла из магазина как с орденом. Второй раз – уже и яйца взвесила, и пакет вовремя подставила, и сотню скормила с третьего захода. Веду я с этой машиной свой тихий счёт, никому не говорю: вчера она меня обставила дважды, а я её – трижды. Перевес мой.
А Кристина эта всё рядом крутится. Стоит у своих касс, помогает то одному, то другому. И знаете, как с ней народ обходится? Будто она и не человек вовсе, а так, придаток к машине.
«Девушка! Касса не работает!» «Девушка, тут зависло!» Девушка туда, девушка сюда, и хоть бы кто «спасибо» сказал.
Подлетит, починит, и опять её в упор не видят. Стоит при машинах, как швабра при стенке.
А я ей всегда: «Спасибо, Кристиночка, выручила». Она аж улыбается каждый раз, будто ей конфету дали. Разговорились мы понемногу. Она мне про учёбу, я ей про гастроном. Рассказала, как у нас перед Новым годом за мандаринами давка стояла, как я мужикам без очереди шампанское не отпускала, пока не извинятся. Кристина слушает, глаза круглые: «Серафима Тихоновна, вы прямо как из кино». Из какого кино, говорю, это жизнь была. Просто длинная.
А она мне про свою машину всё выкладывает, как про родню. Где у той кнопка запрятана, отчего она зависает, как её перезапустить, если совсем заупрямится. «Вы, – говорит, – Серафима Тихоновна, скоро меня саму без работы оставите, всё уже сами умеете». Шутит. А мне и любо: всю жизнь ремеслом жила – и тут сгодилось, хоть советом, хоть барбариской.
Месяц прошёл. Я уже эту кассу щёлкала, как семечки. И гречку ей клала, и творог взвешивала, и пакет вовремя подставляла, и сумку к ноге ставила без напоминания. Дошло до того, что я другим бабулькам стала помогать – встанет какая растерянная под красной мигалкой, а я тут как тут: «Не туда штрихкод суёте, милая, поверните. И сумочку вниз, она её не любит». Прямо вторая Кристина, только в годах.
И вот стою я как-то у своей любимой кассы, под номером четыре, – я к ней привыкла, она ко мне, – и слышу за стеллажом разговор. Кристина и какой-то мужчина, видать, начальник, строго так:
– Кристина, тебя с понедельника на обычную кассу переводим. Хватит тебе на этой зоне самообслуживания целыми днями маяться.
Я аж пакет с гречкой к груди прижала. Как это переводим. А кто ж тут будет?
И слышу Кристинин голос. Тихий, но твёрдый:
– Олег Петрович, можно я останусь? Я тут хочу. На самообслуживании.
– Да что там хотеть, – удивляется начальник. – На обычной кассе и сидишь, и не на ногах весь день. А тут каждый норовит нагрубить.
– Я знаю, – говорит Кристина. – Только тут… тут одна бабушка ходит. Серафима Тихоновна. Она единственная, кто меня по имени зовёт. И всегда спасибо говорит. У меня бабушки нет уже. А с ней – будто есть.
Тут я и поняла, почему месяц хожу в этот магазин.
Думала – машину одолеть. А оно вон что.
Стою я за стеллажом с пачкой гречки, и эта самая гречка у меня перед глазами расплывается. Тоже мне, кассир железный.
Вышла, будто ничего не слышала. Подошла к своей кассе. Кристина – ко мне, как всегда.
– Здравствуйте, Серафима Тихоновна! Вам помочь?
– Не надо, деточка, – говорю. – Я уж сама. Ты лучше постой рядом, поболтаем.
И стала я нарочно копаться. То штрихкод не тем боком приложу, то пакет не подставлю, то сумку поближе придвину – знаю же, что заругается. Машина пищит «неожиданный товар», красную лампу зажигает, а я и рада: значит, Кристина не уйдёт, рядом постоит. Это я-то, которая столько билась, чтоб без неё управляться. Вот ведь как вышло: научилась всё делать сама – и нарочно делаю плохо, лишь бы не одной.
Расплатилась. Достаю из сумки карамельку, барбариску, я их всегда с собой ношу, с гастрономовских времён привычка.
– На вот, – говорю. – За службу.
Она взяла. И засмеялась так, что у меня внутри потеплело.
Теперь хожу туда через день. Кристину с моей кассы так и не перевели – уж не знаю, как она там с начальством, но отстояла. На той неделе принесла я ей пирожки с капустой, своих, в платочке. Народ в очереди косится: бабка кассиршу пирожками кормит. А пусть косятся. Они её «девушкой» зовут, а для меня она Кристина.
Машина эта, конечно, как была вредная, так и осталась. Всё ей товар неожиданный. Да только я теперь думаю: может, оно и к лучшему, что эти железки по-напридумывали. Стояла бы я у живой кассы, отдала бы деньги молодухе-кассирше, та бы и не глянула. А тут – на тебе. Не отходя от кассы, и внучку себе нашла.