Рассказы от бабули

Их было семеро. Считая собаку – восемь. И все хотели есть. Свалились они мне на голову в пятницу вечером, без всякого предупреждения. Золовка моя, Альбина, с мужем Эдиком, двое их взрослых деток с жёнами, один внук-подросток Костик и собака неизвестной породы, но известного аппетита. Стоят на пороге, чемоданы у ног, лица довольные. – Паша! – распахивает руки Альбина. – Мы к тебе! Погостить недельку! У вас тут воздух, тишина, природа. Отдохнём душой. Я гляжу на эту делегацию и считаю в уме. Семеро...

Скамейка у третьего подъезда была одна на двоих. И обе старухи сидели на ней так, будто другой нет вовсе. Августа Львовна выходила первой, к десяти, занимала свой край – левый, у клумбы. Глафира Семёновна подтягивалась чуть позже и садилась на правый, у водосточной трубы. Между ними оставалось чуть больше метра крашеных досок и сорок с лишним лет молчания. Они не здоровались. Не смотрели друг на друга. Если надо было кашлянуть – кашляли в сторону. Так и сидели каждый божий день: две прямые спины, два сжатых рта, два взгляда, упёртых в разные концы двора...

Аделаида Фёдоровна шла наниматься в сиделки к чужому беспомощному старику и не знала, что идёт к своему злейшему обидчику. Объявление было обычное: пожилому мужчине после болезни нужен уход, оплата достойная, семья порядочная. Аделаида Фёдоровна на старости лет подрабатывала сиделкой – пенсия маленькая, руки ещё крепкие, а возиться с лежачими она умела, отходила в своё время и мать, и мужа. Позвонила, договорилась, пришла по адресу. Открыла дверь моложавая женщина, провела в комнату. И там, на высоких подушках, Аделаида Фёдоровна увидела его...

Теперь я, говорят, звезда. Полтора миллиона человек поглядели, как я роняю очки в борщ и вслух высказываю этому борщу всё, что про него думаю. Полтора миллиона. У нас в посёлке столько народу не наберётся, даже если посчитать вместе с коровами. А началось всё с лампы. Привезла её невестка, Снежана, жена внука моего Родиона. Круглая лампа, на длинной палке, выше меня ростом, светит – глазам больно. Я думала, от темноты. Оказалось, нет. Оказалось, это для красоты. Чтоб я, значит, в этой лампе была как огурчик...

Кот появился у меня под дверью в четверг. Сел на коврик и уставился. Будто так и надо, будто его тут с утра дожидались. Я ему: «Брысь. Не нужен мне никто». А он не брысь. Сидит, хвост колечком, и глядит своими нахальными глазищами – открывай, мол, бабка, чего расселась. Я дверь и закрыла. Перед самым его носом. Не нужен мне нахлебник, ещё чего не хватало. Я одна живу, и живу, между прочим, прекрасно: тихо, спокойно, никто под ногами не путается, никто не учит, как мне правильно. Кота в моём хозяйстве только и недоставало для полного счастья...

Нонна Ильинична боялась этой встречи так, как давно уже ничего не боялась. Позвонили ей в среду. Вежливый мужской голос, незнакомый и знакомый разом, попросил уделить полчаса. «Вы меня не помните, наверное. Глеб. Я у вас учился, выпуск восемьдесят девятого». Помнила. Ещё как помнила. Сорок лет в школе – тысячи лиц, и большинство стёрлись, слились в одно общее детское лицо. А этого она помнила отдельно. Потому что перед этим была виновата. Договорились на субботу. И все три дня до субботы Нонна Ильинична не находила себе места...

Заметила я давно: чем здоровее человек питается, тем несчастнее у него лицо. Вот зять мой, Вадим, тому первое доказательство. Парень видный, спортивный, бегает эти свои марафоны, а лицо вечно такое, будто ему недодали. И недодали ему, как выяснилось, как раз еды. Нормальной, человеческой еды. Приехал он ко мне в субботу, да не на часок, а основательно, с сумкой – взял, говорит, на работе несколько дней, чтоб за тёщей присмотреть, пока та не приучится питаться как надо. Не в гости, выходит, как я по простоте подумала, а, как он сам выразился, «навести у тёщи порядок в питании»...