Их было семеро. Считая собаку – восемь. И все хотели есть.
Свалились они мне на голову в пятницу вечером, без всякого предупреждения. Золовка моя, Альбина, с мужем Эдиком, двое их взрослых деток с жёнами, один внук-подросток Костик и собака неизвестной породы, но известного аппетита. Стоят на пороге, чемоданы у ног, лица довольные.
– Паша! – распахивает руки Альбина. – Мы к тебе! Погостить недельку! У вас тут воздух, тишина, природа. Отдохнём душой.
Я гляжу на эту делегацию и считаю в уме. Семеро. Неделя. Это ж сколько картошки. А в руках у них – ни кулёчка. Не то что гостинца – даже хлеба к чаю не прихватили. Зато у Эдика через плечо удочки: рыбку, значит, половить приехал. На моих харчах.
– Заходите, – говорю. – Гостям всегда рады.
И впустила. А сама уже думаю думу.
А гости тем временем располагались. Эдик первым делом разведал, где телевизор, и завладел пультом, как трофеем. Невестки разбрелись по комнатам, выбирая, кому где спать помягче. Костик уткнулся в телефон. Альбина же прошлась по моему дому хозяйской походкой, заглянула и в холодильник, и в погреб, и в курятник – будто опись вела: чем тут бабка богата да надолго ли её хватит на всех нас.
Собака сразу легла на мой любимый половик и вздохнула так, словно домой вернулась. А через час вся делегация уже сидела за столом и глядела на меня выжидательно: корми, мол, хозяйка, мы с дороги намаялись.
Я и накормила – последним, что в доме было. А собака эта, надо отдать ей должное, оказалась с понятием: пока хозяева телевизор делили, она уже и кошкину миску вылизала, и со стола колбасу стянула – ту самую, что я к их же приезду берегла. Гляжу – а колбасы нет, и пёс сидит, облизывается, морда честнейшая. Ну хоть кто-то в этой компании зря времени не терял.
Поели мои гости, похвалили и спать пошли. Притомились же: ехали-то целых три часа на машине, шутка ли.
А накормить семерых здоровых едоков да собаку – это, я вам скажу, не шутка вовсе. Кастрюля борща, которой мне на неделю хватало, ушла в один присест. Хлеба извела целую буханку. Картошки начистила полведра. Сижу потом над пустыми кастрюлями и думаю: это они только с порога, ещё и аппетит с дороги не разгулялся.
А что будет к среде? К среде я с такими гостями по миру пойду. Нет уж, решаю. Не дам себя объесть да заездить. Будем отдыхать.
Назавтра, за завтраком, который я опять же сама и сготовила, посыпались пожелания. Эдику чтоб рыбалка. Невесткам чтоб тишина и загар. Альбине чтоб «как в санатории, Паш, ты ж умеешь». Костику чтоб интернет получше ловил. Слушаю я этот список и понимаю: приехали семеро, и каждому от меня что-то надо, а мне от них – ничегошеньки, окромя пустых тарелок мыть. Ну, думаю. Сейчас будет вам санаторий.
Надо вам сказать, что родня эта ездит ко мне «отдохнуть душой» не первый год. И всякий раз это выглядит так: они отдыхают, а я при них как при санатории – и повар, и горничная, и затейник. Они на травке лежат, а я бегаю. Они «душой отдыхают», а у меня к их отъезду спина не разгибается и погреб пустой. В прошлые годы я терпела, гостья ведь святое. А в этот раз решила: хватит. Будем отдыхать по-новому. Только пусть они сами не догадаются, что это я их так отдыхаю.
****
Поднялась я наутро в шесть. И их подняла. Ласково, с песней.
– Подъём, родимые! В деревне разоспаться – грех, тут воздух целебный только до восьми, потом весь выходит! Кто рано встал – тому и здоровье!
Альбина сквозь сон не поняла, что происходит. А я уже хлопочу, раздаю.
– Эдик, золотой, ты ж рыбак – вот тебе ведро, накопай-ка червей на огороде, заодно грядку вскопаешь, всё одно копать. Девоньки, вы молодые, вам полезно: одна за водой к колонке, другая бельё в речке прополощи, оно на ветру так пахнет – ни одна машина так не выстирает! Костик, внучек, ты у нас мужчина – айда дрова колоть, к зиме готовиться. А ты, Альбиночка, со мной, по хозяйству, тебе по-родственному самое почётное.
И завертелось.
Первый день они держались.
Думали, видать, что это разовая бабкина блажь – ну поработаем чуток для приличия, а там она нас и накормит, и на травку отпустит. Накормила, не спорю. Но после завтрака опять нашлось дело: то сено ворошить, то забор подправить, то картошку окучивать. Я ж не со зла. Я от чистого сердца, с улыбочкой: «Отдыхайте, родные, у нас отдых только так и бывает – в трудах! Городской-то отдых не отдых, а размягчение».
К обеду Эдик, рыбак мой, на удочки уже и не смотрел. Сидел на крылечке, тёр поясницу и глядел на свои руки, к которым прилипла земля, с большим удивлением. Девоньки-невестки, что приехали загорать, и впрямь покраснели как раки – но не на пляже, а на прополке, и теперь ныли, что «как-то это не так представляли».
Собака – и та приуныла: бегала-бегала за всеми по огороду, поняла, что тут все при деле, легла в тенёк и сделала вид, что её нет.
А я знай подкидываю работы. По три дела на каждого, и последнее всегда самое тяжёлое – чтоб запомнилось.
Эдику, кроме грядки, доверила я ещё и козу подоить – соседскую, по-родственному, ему ж, рыбаку, не привыкать к деревенскому. Эдик к козе пошёл бледный. Коза, надо отдать ей должное, встретила его без всякого восторга, и кто кого там доил – вопрос тёмный.
Невесток после прополки отправила перебирать в погребе прошлогоднюю картошку типа на семена: работа пыльная, бесконечная и до того нудная, что от неё городской человек звереет за полчаса.
А Костику дала топор – и, к моему удивлению, парень-то и не подумал отлынивать: колет себе и колет, щепки летят, ещё и насвистывает. Запомним, думаю. Этот не из той породы, что остальные.
Эдик, правда, разок попытался взбунтоваться. Залёг после обеда на сеновале – думал, отдохну часок, бабка не сыщет. Сыскала. «Эдичка, золотой, раз уж ты на сеновале – перетряхни заодно сено, оно слежалось, да мышей пугни, развелось их». Эдик понял, что на этой даче спрятаться негде: куда ни ляг – везде работа сама тебя находит. Поднялся, пошёл сено трясти. С тех пор и не ложился днём – себе дороже выходило.
А я знай хвалю да подбадриваю.
Одной невестке, что бельё в речке полоскала, говорю: «Гляди, какие руки у тебя стали – красные, рабочие, не то что прежде, наманикюренные!» Она глядит на свои руки и чуть не плачет.
Эдику, что грядку копал: «Вот это рыбалка так рыбалка – землю удишь, а вытащишь целый урожай!» Эдик не оценил юмора.
А вторая невестка, та, что картошку в погребе перебирала, поднялась оттуда вся в паутине да в пыли и спросила тихонько, нет ли тут поблизости гостиницы. Есть, говорю, милая, как не быть. Вон, через три деревни. Только там кормят дорого и работать не дают – скукота несусветная, со скуки взвоешь. Она подумала-подумала и осталась. Деваться-то некуда.
К вечеру второго дня Альбина подсела ко мне на лавочку, тихая такая, не похожая на ту, что в пятницу руки распахивала.
– Паш, – говорит. – А чего это мы всё работаем да работаем? Мы ж отдыхать приехали.
– Так вы и отдыхаете! – удивляюсь я искренне. – От города отдыхаете, от дивана, от телефонов своих. Это ж самый полезный отдых. Завтра, гляди, ещё крышу подлатаем – вот где душа развернётся!
Альбина про крышу ничего не сказала. Только пошла к своим, и они там долго о чём-то шептались в сторонке. Я не прислушивалась. Я и так знала, о чём.
А я тем временем уже прикидывала им на завтра новую радость. Думала баню затопить да всех к колодцу нарядить – воду вёдрами носить, оздоровление-то какое. И курятник почистить. И малину собрать – это два часа, спина колом. Программа отдыха у меня была расписана не на неделю – на месяц вперёд, со всем деревенским размахом. Они ж сами просили: как в санатории, Паш. А в хорошем санатории, известно, скучать гостю некогда, на то он и хороший.
****
Наутро третьего дня я проснулась от подозрительной тишины. Спустилась – а они уже все на ногах, умытые, причёсанные, с чемоданами. И лица виноватые, как у тех, кто среди ночи решил сбежать, да не успел.
Видать, и впрямь собирались улизнуть по-тихому, на рассвете, да побоялись меня будить: вдруг бабка проснётся – и не отпустит, пока крышу не перекроют да баню не затопят. С неё, с этой бабки, нынче станется, они уж поняли. Узнали меня за два дня лучше, чем за двадцать лет родства, – вот что значит вместе поработать.
– Пашенька, – мнётся Альбина. – Ты прости, нам ехать надо. Срочно. У Эдика на работе… аврал. И у девочек дела. Мы это… в другой раз погостим, подольше.
– Как же так, – запела я, пряча улыбку. – А крыша? А сеновал? Я ж вам ещё столько отдыха приготовила!
– Спасибо, Пашенька, спасибо за всё! – заторопились они разом, подхватывая чемоданы. – Так хорошо отдохнули, так хорошо, давно так не отдыхали!
И верно. Давно. А может, и никогда.
Расцеловались, погрузились в машину – уже без той пятничной лихости – и укатили. Эдик за рулём сидел осторожно, бочком, поясницу берёг. Собака на заднем сиденье смотрела в окно с явным облегчением.
Альбина на прощание сунула мне в руку конверт – «это тебе, Пашенька, за хлопоты». Я заглянула: там лежали деньги. За хлопоты. Это ж надо: приехали на моё, поели моё, поспали на моём – и мне же, выходит, заплатили, будто прислуге какой.
Я конверт назад совать не стала, не дура: мои харчи, мой огород, мне и плата. Но и обиды не затаила. Пусть. За такой отдых, какой я им устроила, не грех и приплатить. В хорошем санатории, известно, дорого берут.
Я махала им вслед платочком, как и положено нерадушной хозяйке. И, грешным делом, чуть не прослезилась – от облегчения. Это ж надо: семерых нахлебников и собаку я за два дня превратила в дружную бригаду, которая мне весь огород подняла, и при этом ни одного дурного слова не сказала, ни единого гостя пальцем не тронула. Наоборот, ублажала как могла!
Вот это, я считаю, и есть высший пилотаж: чтоб гость и поработал от души, и уехал с благодарностью, и сам не понял, как это его угораздило. Картошка, между прочим, всю окученная осталась, грядки прополотые, дрова поколотые, бельё постирано. Неделю одна провозилась бы, а тут за два дня всем колхозом управились. Вот что значит – гостям рады.
А самое смешное случилось напоследок. Костик, внук-подросток, тот, что дрова колол, уже из машины высунулся и кричит:
– Баб Паш! А можно я к вам летом ещё приеду? Один? Мне понравилось!
И ведь не врёт, чертёнок. Ему и правда понравилось – колоть, копать, носить, чувствовать себя нужным, а не просто гостем при бабкином столе. Всем мешок отдыха насыпала, а этого, выходит, единственного по-настоящему и приветила – работой, которой остальные испугались.
– Приезжай, Костик, – говорю. – Тебе всегда рада. И не один год.
Машина уехала. Стало тихо. И, чего скрывать, чуть пусто – привыкаешь же к шуму, к голосам, даже к собаке этой. Но пусто недолго. Пошла я в погреб, а он, конечно, после семерых едоков гулкий. Вздохнула. Ничего. Зато спина цела, огород прибран, а совесть моя чиста: я ж гостей не гнала – я их, наоборот, привечала как умела.
А Костику я в тот же вечер позвонила: приезжай, внучек, на той неделе, один. Малину вместе соберём, на рыбалку сходим, я тебе про деда твоего расскажу, какие он печки клал. Он обрадовался так, что у меня у самой на душе посветлело. Вот и весь сказ: шестерых отвадила – и не жалко, а одного зазвала – и праздник.
А к вам родня так наезжает – «погостить недельку», с пустыми руками и большим аппетитом?