— Слышь, парень, ты сам-то баню уважаешь? — дядя Миша хитро сощурился, в упор разглядывая меня.
— Да кто ж ее не уважает? Дело хорошее. А чего ты спрашиваешь?
— Да к слову пришлось. Раз уж ты так сильно увлекаешься всей этой нечистью — лешими, покойниками да домовыми. Хочешь, реальную историю из жизни выдам?
— Конечно! Тем более вечер такой хороший, ветер за окном того гляди ветки посшибает, аж жутко становиться, да небо почернело, — я поглядел в окошко.
— Это точно. Окажешься под таким ливнем, промокнешь до костей, первая мысль — в баньку забежать, попариться. Только фиг там. К этому делу с головой подходить надо. Не зная правил, можно такую беду накликать, что потом до гроба не отмоешься.
Рядом с моим дедом, про которого я тебе в прошлый раз рассказывал, жил когда-то мужик по имени Борис. Мужик крепкий, хозяйственный, в поле пахал наравне со всеми, тайгу знал как свои пять пальцев, на рыбалку ходил. Ну и выпить в компании, понятное дело, никогда не отказывался. Но упертый — жуть, и ни в какого бога или черта не верил. Бывало, соберутся мужики на завалинке вечером, старик какой-нибудь начинает про старину калякать или про чудеса лесные, а Борис тут как тут. Влезет, расшумится, начнет деда костерить: хорош, мол, дед, брехать да молодежи голову морочить! Короче, никогда не верил.
Одно плохо — своей бани у него долго не было, приходилось по соседям мыкаться, чтоб грязью не зарасти. Но со временем обжился, поднакопил и срубил-таки собственную баньку, всем миром ему бревна таскали. Обмыли это дело как положено, и решил Борис устроить первый запуск. А париться он любил жестко, до одури. Плеснет ковшом воды на раскаленные камни, заберется на полок и хлыщет себя веником, пока шкура не затрещит.
А старики-то предупреждали: в самый первый пар ни в коем разе ходить нельзя было. Это сейчас ученые всякие говорят, мол, в первый пар нельзя - угореть можно, дескать, баня после протопки выстояться должна, чтобы весь дым вышел, тогда париться можно. Может, оно и так, спорить не буду, но я тебе скажу, как на духу все было. В первый пар всегда банник смотрит как натоплено. Чего зенки вытаращил? Не слыхал про такого? В избе у нас кто? Домовой. В лесу — леший. В реке — водяной, ну а в бане - банник - хозяин бани. У нас в районе девчат, которые в первый пар лезли, потом находили задушенными, а с некоторых вообще кожу живьем сдирали...
Ну так вот. Первый пар — он же самый злой, обжигающий. Пошел Борис уже в сумерках, прихватил с собой баклагу кваса, веник свежий, все по уму. Время к одиннадцати вечера, остальной семье тоже помыться надо, вот и послали младшего пацана глянуть, чего там отец застрял. Малой прибегает минуты через две, глаза квадратные, ревет белугой: папка, говорит, в предбаннике валяется голышом, то ли помер, то ли едва дышит. Мужиков соседских позвали, прибежали — и правда, лежит Борис на полу без памяти. Живой, но никакой. В саму парную сунулись, а там мама дорогая! Все перевернуто, тазы раскурочены, бочки с водой вверх дном, а бревенчатые стены будто обгорели и почернели. Притащили его в дом, ледяной водой откачали. Он глаза открыл, замычал, застонал — и ни слова больше. Лежит, кряхтит как дед столетний.
Дня три прошло, а ему только хуже. Лежит как овощ, синий весь, только изредка что-то невнятно мычит. Родня уже не знала, что делать, думали — коней двинет. Священника местного привели. Тот кадилом помахал, бородой потряс, молитвы пробубнил, насупился и ушел, только руками развел. А толку ноль.
Жил в соседней деревне один нелюдимый мужик, Савелием звали. Поговаривали, что он с темными силами на короткой ноге и знает специальные слова против всякой нечисти. Батюшки его на дух не переносили, к церкви близко не подпускали, ну так он туда и не рвался. Делать нечего, пошли к Савелию на поклон. Тот пришел, осмотрел болезного, расспросил, что да как. Ну ему и выложили: мол, в новой бане попарился, еле откачали. Савелий дождался вечера, пошел в ту баню, долго там сидел. Выходит хмурый и говорит жене Бориса:
— Это банник его скрутил, разозлил его твой мужик. Короче, хозяйка, собери мне на завтра белую скатерть, чекушку водки и две стопки. Да смотри, чтоб простые были, без рисунков и не граненые — самые обычные стекляшки. Буду твоего дурака вытаскивать, а то конец ему приходит.
А я тогда с сыном Бориса, Колькой, дружбу водил. Вот Колька утром ко мне прибегает, все это вываливает и шепчет: "Я пойду выслеживать, чего Савелий ночью творить будет, чтоб отца спасти. Погнали со мной?". Мне, честно сказать жутко стало, но пацанам же нельзя трусость показывать. Короче, договорились караулить знахаря у дома, а потом незаметно за ним идти.
Сидим в кустах, ждем. Темно было — хоть глаз выколи. Смотрим, Савелий к дому Бориса подошел, в окошко стукнул. Вышла баба, отдала ему узелок со скатертью и бутылкой. Тот буркнул что-то и пошагал в сторону старого погоста. Мы за ним, как тени. Долго ли пробирались через заросли — не помню, всю одежду в клочья изорвали о колючки, но вышли к кладбищу. Вот тут нас такой мандраж пробрал — ни в сказке сказать. Шевельнуться боимся. Сидим в траве, как испуганные зайцы, и назад дороги не помним — со страху все ориентиры растеряли, и здесь оставаться сил нет. А Савелий тем временем у крайней заброшенной могилы расстелил на земле белую скатерть, выставил бутылку, налил водку в рюмку и замер. Минуту тишина, только ветром могильным потянуло, и вдруг прямо над импровизированным столом словно искра какая-то проскочила. Глядим — одна рюмка сама собой в воздух поднялась, будто пьет из нее кто-то невидимый. Осушил ее невидимка, стукнул о землю, Савелий тут же вторую наливает. И тут по всему кладбищу такой утробный, хриплый голос разнесся, аж жилы застыли — явно не человеческий:
— А ты чего свою не берешь? Или брезгуешь со мной пить?
Савелий молча свою стопку опрокинул.
— Ну, выкладывай, зачем звал? — хрипит голос.
— За что ты Бориса держишь?
— А какого хрена он в первый пар полез, без спросу, да еще и с крестом на шее?!
— Отпусти его, проучил уже, хватит. Чего душу-то за зря губить?
В ответ тишина. Савелий еще по одной плеснул. Выпили.
— Ладно, хрен с ним, отпущу, — проскрипел голос. — Но пусть, падла, на всю жизнь запомнит, как старших уважать. В следующий раз шкуру с живого спущу и башкой в раскаленную каменку засуну, пусть там жарится.
И тут Колька не выдержал. Чего на него нашло — ума не приложу, мы же до этого сидели как вкопанные, а тут он давай себя крестить неистово. Как загрохочет вокруг, будто небо пополам треснуло!
— А это еще что за крысы с тобой?! — взревел невидимый, и на нас такой ледяной ураган дунул, что мы из кустов кубарем вылетели. А мимо нас дикий, издевательский хохот пронесся. И началось: в каждом углу погоста, за каждым памятником затрещало, завыло, заухало и заржало на разные голоса. Мы и сообразить ничего не успели, как Савелий к нам подлетел, сгреб обоих в охапку (силища у деда была бешеная!) и припустил через чащу. А за спиной будто погоня ломится, ветки трещат.
Не помню, сколько он нас так тащил, пришел в себя, когда знахарь нас на землю швырнул и давай за уши драть.
— Вы что, щенки, жить надоело?! Чуть себя не угробили и мне все дело чуть не сорвали! А ты, — Колька орет, сопли размазывает, прощения просит, а Савелий только пуще звереет, — ладно себя не жалко, так батьку бы пожалел!
Короче, оттаскал он нас знатно, а дома еще от родителей так влетело, что я неделю на задницу сесть не мог. А Колька мне потом рассказывал, как дело кончилось. Пришел Савелий на следующий день к вечеру, сам их баню растопил, веник свежий запарил и сел в доме у печки. "Будем, — говорит, — ждать, отпустит хозяин твоего мужика или нет". Около полуночи глядят — Борис зашевелился, захрипел, пить попросил. Все повскакали, сунули ему ковш холодного кваса. Он осушил его и давай рассказывать, а Савелий слушает.
Дело, значит, так было. Зашел Борис в баню, разделся, а крестик снять забыл. Плеснул на камни — пар пошел ядреный, аж глаза режет, благодать! Вдруг слышит — за каменкой шуршит кто-то. Притих — вроде показалось. Взял веник, еще поддал на камни, сидит, новой бане не нарадуется. И тут опять скрежет, и голос из темноты: "Поддавай, поддавай, не жалей, кости твои ломать легче будет!". И тут из-за печки выскакивают два мелких уродца с бородами и давай его за ноги с полока стягивать. Борис соскочил, крест с шеи сорвал и давай им отмахиваться как дубиной. Те визжат, матерятся. И тут из угла третий вылазит — рогатый, с копытами, чистый черт! Пасть до ушей! Подлетел, схватил Бориса поперек туловища: "Ты чего моих детей бьешь?! В первый пар, да еще с крестом приперся! Ну, держись!". И давай они его втроем по бане швырять, как тряпку. Крест он выронил, думал — хана. Из последних сил начал "Отче наш" вспоминать, они его со всей дури о дверь приложили, он и вылетел. А дальше — темнота. И снилось ему, будто он в подземном царстве, а на печи сидит этот рогатый, вокруг толпа всякой нечисти, и все над ним ржут: "Наш ты теперь, Бориска, никуда не денешься!".
Савелий тогда строго сказал:
— На всю жизнь запомни, Боря, и детям накажи: ни в первый пар, ни ночью в баню соваться нельзя. А как заходишь — разрешения у хозяина спроси, а уходя — веник ему чистый оставь. Сила у него огромная, даже домовой против него не попрет, потому что баня — его территория. И крест туда больше никогда не надевай.
— А как ты меня вытащил-то? — спросил Борис.
Савелий только рукой махнул и на Кольку злобно зыркнул.
С тех пор Борис все правила строго соблюдал. И когда деды на лавке начинали про чертовщину байки травить, он больше не орал. Постоит рядом, помолчит, вспомнит, видать, свой визит к баннику, да и пойдет своей дорогой.
— Ну ты выдал, дядя Миша! — я аж поежился. — После таких историй в баню идти как-то перехочется.
— И зря. Просто ко всему с умом надо подходить и старших слушать. Везде свои правила, если их уважать, то и проблем не будет.
В этот момент резкий порыв ветра снова ударил в стекло. Я невольно посмотрел в окно и заметил на заброшенном участке по соседству баню, из трубы которой вовсю валил густой серый дым.
— О, смотри-ка, соседи твои баньку затопили, прямо в тему разговора. Эх, сейчас бы туда, погреться! — я улыбнулся, представляя запах дерева и березового листа.
Дядя Миша посмотрел туда же, и лицо его мгновенно посерьезнело.
— Не вздумай туда соваться...
— Это еще почему?
— Да потому, парень, что в этом доме уже лет десять никто не живет. Окна заколочены, хозяева давно на кладбище, а наследники сюда и носа не кажут. Так что хрен его знает, кто там сейчас печь растопил...
Автор: Пономарь Веничка
