Терпеть не могу семейные праздники. Но больше всего на свете я ненавижу собственный день рождения.
Из года в год все идет по одному и тому же сценарию.
Раньше всех меня, конечно, «поздравляют» предки. Ну как, поздравляют...
Мама ждет меня в коридоре с вымученной улыбкой на лице, а отец, нарезавшийся в хлам с самого утра, с силой тискает мою ладонь и врубает музыку на всю квартиру.
Вкусы в музыке у бати просто кошмарные, но спорить с ним — себе дороже. Он закроется изнутри и не пустит даже полицию, если те приедут, а просто проорет через дверь, что у его пацана сегодня праздник, так что все недовольные могут катиться к черту. Это для чужих. Своим же достается по-другому: если мы с матерью просим сделать потише, он хватает за шкварник, дышит в лицо сивухой и рычит, что имеет полное право расслабиться раз в году, тем более по такому поводу.
Так что мы молчим, а из колонок на весь подъезд гремят блатные мотивы про тюрьму и долю воровскую. В такие минуты мне искренне жаль местных старушек, обитающих на нашем этаже. Ну, тех, кто имел несчастье дожить до этого ежегодного сумасшествия.
Часам к двенадцати подтягиваются первые родственники.
Каждый раз первыми на пороге возникают тетя Тамара и дядя Коля — оба огромные и грузные, с зычными голосами. Потряхивая массивными складками они вваливаются в мою комнату и начинают во всю глотку кричать, как сильно они меня любят.
Если честно, я без понятия, с чьей они стороны родственники, но уточнять не рискую — обидятся так, что потом не оберешься проблем.
Потрепав меня за щеки, эта парочка уходит на кухню к родителям.
К грохоту колонок примешивается дикий хохот. За столько лет я научился без труда различать их голоса: мать хихикает без остановки, отец даже не смеется, а скорее истошно орет, вытягивая звуки в бесконечный вой; тетя Тамара выдает беззвучные смешки, но при этом бешено сучит ногами и лупит ладонями по столу. Дядя Коля же ржет во всю силу своих прокуренных легких, да так, что посуда в шкафу ходит ходуном и противно звякает. Уверен, у соседей сверху и снизу в этот момент люстры качаются.
За этими кухонными посиделками незаметно уничтожается первая бутылка беленькой.
Следом неизменно заявляется Валерий Аркадьевич. Он у нас натура возвышенная — кажется, играет в каком-то заштатном провинциальном театре. Свои поздравления он растягивает бесконечно долго, нудно, с театральными паузами, заламыванием рук и напыщенными интонациями. Разумеется, как и остальные, он приходит без подарка для именинника, зато с бутылкой копеечного коньяка. Водружая ее по центру стола, он каждый раз заявляет:
— Вот... преподнесли мне преданные зрители после спектакля. Но для вас, дорогие мои, ничего не жалко!
Все это чушь, я прекрасно знаю, что этот эрзац-коньяк куплен в дежурном гастрономе за углом.
Впрочем, до этого никому нет дела. Компания перемещается на кухню, и к общему гомону добавляется густой бас Валерия Аркадьевича. Жильцы соседних квартир, без сомнения, в восторге от возможности послушать бородатые анекдоты про закулисную жизнь.
Коньяк отправляется вслед за водкой.
Последними к нашему шабашу присоединяются мамина троюродная сестра тетя Валя со своим многочисленным потомством. Детей у нее полно, и они даже не думают здороваться. Тетя Валя сразу пробивается к столу, с порога визгливо требуя штрафную стопку, и начинает так же пронзительно хохотать.
Ее мал мала меньше в это время, словно стая саранчи, разлетаются по комнатам, и скрыться от них негде. Они с грохотом топают, сигают с диванов прямо на пятки и орут, пытаясь перекричать разрывающий квартиру шансон. Они мечутся повсюду и хватают своими липкими ладошками все, до чего могут дотянуться, стараясь сломать, оторвать или незаметно утащить домой все, что плохо лежит. Я изо всех сил напоминаю себе, что это всего лишь невоспитанные дети, но подступающую ярость сдерживать все труднее. Впрочем ничего, я справляюсь с этим каждый год.
Взрослые выходят на балкон на перекур, после чего начинается самое главное — жор.
Компания, со смешками и суетой, усаживается за стол, заставленный нехитрой закуской. Меня втискивают на «почетное» место во главе, откуда открывается отличный вид на стандартный праздничный набор: водка, коньяк, какая-то дешевая бормотуха для вида, пара мисок с салатами, квашеная капуста и соленья. Коробка сока сиротливо жмется к блюду с дымящимся пюре. На пару минут все затихают, набивая рты едой, но вскоре гвалт возобновляется. В ход идет обсуждение политики, личной жизни именинника и перемывание костей всем отсутствующим родным. Алкоголь льется нескончаемым потоком.
Где-то после третьего тоста Валины ее дети выскакивают из-за стола и продолжают свой разрушительный погром. Кто-то врубает магнитофон на полную мощность, так что шансон начинает просто оглушать. Говорить нормально становится невозможно, все орут друг другу в уши. Одновременно.
Особо впечатлительные соседи в этот момент, наверное, начинают креститься. Те, у кого есть возможность уйти из дома, спешно уходят. Остальные — терпят.
Валерия Аркадьевича вдруг начинает жгуче интересовать вопрос моей ориентации, раз уж я брезгую водкой. Батя с дядей Колей пару секунд соображают, чью сторону занять в этой пьяной дискуссии, но в итоге поддерживают гостя. Приходится уступить и опрокинуть стопку. Под одобрительный гул толпы завязывается потасовка — отец вдруг вспоминает, что я вообще-то его сын.
Потасовка затихает быстро, даже без разбитых носов. Я выбираюсь из-за стола и проскальзываю в коридор: я отлично помню, что в кармане куртки дяди Коли лежит пачка крепкого курева и зажигалка. Я ухожу на кухню, спиной слыша, как в комнате пьяный хор начинает затягивать какую-то песню. Думаю, я успею затянуться пару раз, пока меня не хватились.
Густой, едкий запах на кухне бьет в нос, но мне плевать. Мелкие смотрят на меня не то чтобы с виной, но с явным испугом, будто натворили делов и ждут, что я их сдам. Мне до них дела нет. Я зажимаю сигарету зубами и подхожу к окну, чтобы дернуть форточку. Щелкаю зажигалкой. И над старой конфоркой мгновенно распускается огненный бутон.
Я на автомате жду оглушительного взрыва, но вокруг повисает абсолютная тишина. Первыми обрываются детские крики. Я успеваю на долю секунды подумать: больно ли им сейчас?
Мне — не больно. Мне становится на удивление хорошо. А когда наконец замолкает этот проклятый шансон, становится совсем прекрасно. Я с улыбкой улавливаю, как обрывается бас дяди Коли в зале. Он, кажется, пытается материться. Это от неожиданности — он пугается каждый раз.
Я прикрываю веки, а потом медленно открываю их снова. И мир вокруг словно расслаивается надвое. Я отчетливо вижу то, что случилось тогда, несколько таких дней рождений назад: пламя, вырвавшееся из поврежденной газовой трубы, с гулом пожирает комнаты — моя глупость обернулась кошмаром для всех. Горят обои, шторы, мебель. Если я посмотрю вниз, то увижу, как полыхаю сам. Но одновременно с этим я вижу и то, во что превратилось наше жилье за эти годы: пустой проем вместо кухонного окна, полное отсутствие мебели, въевшаяся в стены черная копоть и гарь.
Я с облегчением перевожу дух, чувствуя, как постепенно растворяюсь в этой блаженной тишине.
Мне немного жаль людей, живущих за стеной, ведь находиться рядом с проклятыми квартирами — удовольствие сомнительное. Впрочем, впереди у них долгие месяцы полного покоя.
До следующего года. Когда мне опять стукнет пятнадцать.
