Перевод ушёл в одиннадцатом часу, как уходил каждое двадцать пятое число вот уже два года. Я даже не смотрел на сумму, палец сам находил зелёную кнопку, экран моргал, выскакивал чек с фамилией получателя, и можно было выдохнуть до следующего месяца. Так и в тот вечер. Я сидел на кухне, чайник остывал, телефон грелся в руке, и я набрал номер тёщи — больше из вежливости, чем по делу. Спросить про Кольку. Как он там, не болеет ли, как со школой.
Нина Петровна отвечала, как всегда, негромко, с этой своей привычкой растягивать слова. Сказала, что сын здоров, только кашлял немного на той неделе, что в школе хвалят за математику, что вечером поел и лёг уже спать. Я слушал вполуха, кивал в пустоту. И только потом, через секунду, до меня дошло само построение фразы.
— Поел и лёг? — переспросил я. — У вас?
В трубке стало тихо. Не сразу, а как будто человек запнулся на ровном месте и теперь думает, как сказать.
— Ну он же... — Нина Петровна кашлянула. — Лариса на той неделе заглядывала. Заходила, да. А так... Витя, ты погоду-то видел, что обещают? Снег чуть не в мае, виданное ли дело.
Погода. Я смотрел на чайник, на свой чек на экране, который ещё не успел погаснуть, и не понимал, чего именно я не понимаю. Она торопливо попрощалась, сказала, что поздно уже, что Колька спит и ей бы тоже. На том конце пошли короткие гудки раньше, чем я успел что-то сказать. Я остался сидеть с телефоном в руке. На экране всё ещё висело подтверждение перевода. Та же фамилия, та же сумма. Всё как всегда. И что-то в этом «как всегда» вдруг перестало складываться.
Я не спал в ту ночь почти до утра. Перебирал в голове два года — короткие звонки, редкие открытки, голос сына в трубке, который всегда почему-то звучал так, будто рядом кто-то стоит и подсказывает. После развода Лариса увезла Кольку сразу, в одну неделю собралась и уехала в свой город, к матери, за четыреста с лишним километров. Суд оставил сына с ней, я тогда промолчал. Я платил. Видел его дай бог три-четыре раза в год, и каждый раз это была спешка, вокзал, чужая квартира, чужие правила. Я привык думать, что он живёт с матерью. Что у них там своя жизнь, в которую меня впускают по праздникам.
А теперь выходило, что вечером он ложится спать у бабушки. И что Лариса — заглядывает.
Я взял отгул, не объясняя начальнику толком зачем, и поехал. Без звонка, без предупреждения. Всю дорогу убеждал себя, что ничего страшного, что просто соскучился по сыну, что имею право приехать и обнять собственного ребёнка. И всю дорогу слышал в голове это "заглядывала".
Дом я нашёл по старой памяти, был здесь пару раз, ещё когда мы с Ларисой только поженились. Поднялся на четвёртый этаж пешком, лифт не работал. Позвонил. Открыли не сразу. Нина Петровна стояла на пороге в халате, в тёплых носках, держалась рукой за косяк, и я увидел, как ей тяжело даётся даже это — стоять. Она постарела за два года так, будто прошло десять.
— Витя? — она прижала руку к груди. — Господи, ты чего без звонка-то... Я ж не прибрана.
— Здравствуйте, Нина Петровна. Можно я зайду?
Она посторонилась. В прихожей пахло лекарствами. На тумбочке у телефона стояли в ряд коробочки с таблетками, рядом стопка квитанций, прихваченные канцелярской скрепкой. На кухне на клеёнке лежал раскрытый кошелёк, и она, заметив мой взгляд, торопливо его прикрыла газетой, как будто это было что-то неприличное.
А в комнате жил мой сын. Это было видно сразу, без объяснений. У стены небольшой письменный стол с лампой, на нём учебники, тетради в обложках. На холодильнике, под магнитами, держались детские рисунки. Танк, ракета, человечек с подписью «папа» большими кривыми буквами. Я стоял и смотрел на этого человечка дольше, чем стоило бы.
— Он в школе ещё? — спросил я.
— Скоро придёт. У него ключ свой, он сам... — Нина Петровна засуетилась, начала зачем-то протирать и без того чистый стол. — Ты не подумай чего, Витенька. Мы хорошо живём. Колька мальчик спокойный, ласковый...
— А Лариса где?
Она замолчала. Поправила скатерть, которую не надо было поправлять.
— У неё дела, — сказала наконец. — Работа. Она теперь своё жильё снимает, отдельно. Так получилось. Ты не суди её, Витя, она же молодая ещё, ей тоже жить надо...
Я не успел ответить. В замке завозился ключ, дверь хлопнула, и в прихожую влетел Колька в куртке нараспашку, со сменкой в мешке, румяный с улицы. Он остановился, увидев меня, и я понял, что он меня не сразу узнал. Узнал, но ему понадобилось несколько секунд. Несколько секунд, за которые сын должен узнавать отца сразу.
— Пап?
Я обнял его. Он был тёплый и плечи у него стали шире, чем я помнил. Он потоптался, отстранился и тут же повернулся к бабушке:
— Баб, а есть чего? Я голодный, мы физру сдвоенную бегали.
Про ужин, у бабушки. Нина Петровна закивала, заковыляла к плите, а я стоял посреди этой маленькой комнаты, смотрел на таблетки, на квитанции под скрепкой, на рюкзак сына на чужом, в общем-то, стуле и мне впервые за два года стало по-настоящему стыдно. Не перед Ларисой. Перед этой старой больной женщиной, которая тянула моего ребёнка и ни разу мне не пожаловалась.
В ту ночь я ночевал в гостинице и снова не спал. В темноте лежал с открытыми глазами и до утра видел тёщин кошелёк под газетой.
Утром я пошёл в школу. Сказал на вахте, что я отец Николая, показал паспорт. Меня проводили к классной руководительнице, немолодой женщине с усталыми глазами, которая, услышав фамилию, посмотрела на меня с такой осторожностью, что мне стало не по себе. Я спросил, всё ли в порядке с сыном. Она сказала, что мальчик хороший, способный, только замкнутый, и на собрания всегда приходит бабушка.
— Всегда? — переспросил я.
— Всегда, — она чуть помедлила. — В журнале и контактный телефон бабушкин записан, и адрес её. И забирает с продлёнки, когда задерживается, тоже она. Мать... — учительница опустила глаза в свои бумаги. — Маму мы видели, наверное, на первое сентября. Один раз.
Я попросил справку что ребёнок проживает по этому адресу, что фактически его воспитывает бабушка. Сказал, что для отца это важно. Она помолчала, потом кивнула и сказала, что подготовит, что это в интересах ребёнка, если отец наконец интересуется. В этом «наконец» не было упрёка, но я его всё равно услышал. Справку забрал, сложил в папку, которую купил по дороге в киоске. Папка была синяя, с тиснёным портфельчиком на обложке.
Потом я поехал на Садовую, к новому рынку. Про это место я узнал случайно — Нина Петровна обмолвилась, что Лариса снимает «на Садовой, у нового рынка». Я стоял на другой стороне улицы, у газетного ларька, и просто смотрел. Ждать пришлось недолго. Лариса вышла из подъезда, я узнал её походку раньше, чем лицо. Она была другая. Хорошее пальто, новая сумка, волосы уложены. Рядом шёл мужчина, нёс пакеты из магазина, что-то говорил ей, и она смеялась. Легко, запрокидывая голову, так, как при мне давно уже не смеялась. Они подошли к машине, не новой, но и не развалюхе, он открыл ей дверь.
Я не подошёл. Стоял и смотрел, как они отъезжают, и думал не про неё даже, а про кошелёк под газетой на тёщиной кухне. Про таблетки. Про человечка с подписью «папа» на холодильнике в чужом доме.
Я вернулся к Нине Петровне вечером. Просто не мог ехать в гостиницу с этим в голове. Позвонил снизу, с улицы.
— Витенька? — она открыла, не спрашивая кто. Видно, уже привыкла не ждать хорошего.
Колька был у себя, делал уроки. Нина Петровна налила чай, поставила на стол сахарницу и блюдце с сушками — таких уже почти не продают, жёсткие, ванильные, — и мы сидели с ней на кухне, как два старика, только я старым не был.
— Я её видел сегодня, — сказал я.
Она не спросила, кого. Только подровняла сушку на блюдце.
— И?
— Хорошо выглядит. Пальто новое. Не одна.
Нина Петровна молчала. Помешивала чай, хотя сахара не клала.
— Она молодая, — сказала наконец. — Жизнь у неё не задалась, Витя, она и сама это понимает. Ты не думай, что ей легко.
— Нина Петровна, — перебил я, — вы когда последний раз Коле новые кроссовки покупали? Из алиментов?
Она замолчала. Ложка остановилась.
— Вы мне не отвечайте, — сказал я. — Просто...
— Витя. — Она подняла на меня глаза. — Ты мне скажи, что ты задумал.
Я не ответил сразу. За стеной Колька двигал стулом, шелестел страницей.
— Собираю документы, — сказал я наконец. — Справку взял в школе. Дальше видно будет.
Нина Петровна смотрела на меня долго. Потом опустила глаза в чашку.
— Лариса — дочь моя, — произнесла она тихо, так, будто напоминала это прежде всего себе. — Что бы там ни было.
— Знаю.
— И Колька — её сын.
— Знаю, — повторил я.
Она не сказала больше ничего. Встала, убрала блюдце с нетронутыми сушками, прикрыла холодильник, который кто-то не дожал до конца. Возилась у мойки, не оборачиваясь. Я допил чай, уже холодный, и поднялся.
— Нина Петровна, — я остановился в дверях. — Если вас попросят что-то подтвердить в суде... Про Кольку, про то, как вы живёте.
Она обернулась. Лицо у неё было усталое, и смотрела она на меня так, будто прикидывала что-то своё.
— Скажу правду, — произнесла наконец. — Что я ещё скажу. Правду.
Я кивнул и ушёл. В коридоре обул ботинки, вышел на улицу. Вечер был холодный, сырой. Я постоял немного у подъезда, поднял воротник и пошёл.
В тот вечер я нашёл юриста — по объявлению, обычная контора в офисном здании. Молодой парень в свитере выслушал меня, повертел в руках мою синюю папку, посмотрел справку из школы.
— Где ребёнок живёт, кто забирает, кто на собрания ходит — это всё фиксируется, — сказал он. — Если хотите определить место жительства с вами, нужно показать, что мать фактически устранилась, а условия у вас есть. Собирайте дальше. Характеристику из школы, может, показания соседей, всё, что подтверждает, кто его реально растит.
Я записал, что нужно. Закрыл папку. Впервые за два года я вышел из конторы со списком дел на завтра. Позвонил на работу, взял отпуск за свой счет.
Лариса позвонила через несколько дней. Я как раз ехал в маршрутке домой, к себе, и номер высветился незнакомый, но голос я узнал с первого слова.
— Витя, ты что творишь? — без «здравствуй», без подхода. — Мне из школы позвонили. Ты по школам моим ходишь, справки какие-то собираешь? Тебе делать нечего?
— Здравствуй, Лариса.
— Не «здравствуй»! Ты соображаешь вообще, что ты лезешь в чужую жизнь?
Я молчал. Тон у неё пополз вниз, как тогда у Нины Петровны в трубке — ступенькой.
— Вить, ну ты пойми, — заговорила она уже тише, мягче. — У меня просто полоса такая была. Тяжело мне было одной, ну я и оставила его маме на время, чтоб устроиться. Я ж не бросила его, ты что. Я заберу. Хочешь — прямо завтра заберу к себе, у меня и комната есть, и всё. Мы же семья всё-таки были, Вить. Давай встретимся, поговорим по-человечески, а? Не надо никаких судов.
«На время». Два года — это на время. Я смотрел в окно маршрутки, на проносящиеся фонари, и считал про себя до трёх, чтобы не сорваться.
— У меня справка из школы, Лариса, — сказал я ровно. — Что его два года растит твоя мать. На свою пенсию. Что ты была на собрании один раз. Это не я придумал, это в журнале записано.
— Так я ж объясняю тебе...
— Не надо. Сначала суд.
Она замолчала. Потом начала что-то говорить про то, что я всегда был чёрствый, что мне на сына наплевать, и я из него просто игрушку решил сделать назло ей. Я дослушал до середины и сказал, что встречаться не будем и что вопрос решит суд. И нажал отбой. Руки тряслись, и сосед по маршрутке покосился на меня, но мне было всё равно.
До заседания дни тянулись долго. Суд переносили несколько раз, адвокат Ларисы затягивал процесс. Я ездил в тот город ещё дважды, собирал документы, разговаривал с соседями Нины Петровны, пожилая женщина снизу подтвердила, что мальчик живёт с бабушкой, что она его водит в поликлинику и записала в кружок по робототехнике на свою пенсию. Я попросил её, если что, прийти. Она пришла.
Зал суда оказался маленьким, душным, с облупленной батареей у окна. Я сидел со своей синей папкой, которая за это время растолстела вдвое. Напротив сидела Лариса, уже без лёгкого смеха, в строгом, и рядом с ней адвокат, женщина с цепким взглядом. Нина Петровна сидела в стороне, на самом краешке скамьи, маленькая, в платке, и комкала в руках салфетку.
Читали документы. Лариса возражала, говорила, что ребёнок жил с ней, что мать просто помогала, как все бабушки помогают, что она работает и не может сидеть дома сутками. В журнале стоял адрес матери. В медкарте за два года Ларисиной подписи не было.
Потом судья спросил Нину Петровну, кто содержит мальчика, на какие средства. Она встала, держась за спинку скамьи. Голос у неё дрожал.
— Так я ж, — сказала она просто. — Пенсия у меня. Витя вон деньги шлёт исправно, дай бог ему здоровья, только... — она запнулась, посмотрела на дочь, и в этом взгляде было столько всего, что у меня перехватило горло. — Только до Кольки они не доходили, деньги-то. Я уж как могла.
В зале стало очень тихо. Лариса смотрела в пол. Её адвокат что-то быстро записывала, потом остановилась и закрыла ручку колпачком.
Судья удалился, потом вернулся и зачитал решение. Я плохо запомнил формулировки, все эти «определить место жительства несовершеннолетнего» слились в один гул. Я понял главное: с отцом. Сын будет жить со мной.
Я повернулся к Нине Петровне, и она, маленькая, в своём платке, мелко закивала мне и заплакала беззвучно, прижимая салфетку к глазам. Лариса молча собирала со стола свои документы, складывала их в сумку, и руки у неё двигались резко, зло. Она так и не подошла. Ни ко мне, ни к матери.
За Колькой я приехал через неделю. Собирали вещи вместе с бабушкой. Снимали с холодильника рисунки — танк, ракету, человечка с подписью «папа», — и она каждый аккуратно разглаживала ладонью, прежде чем отдать. Складывали учебники, тетради, ту самую сменку. Колька держался хорошо, по-взрослому, только когда стал прощаться с бабушкой, обхватил её и долго не отпускал, и она гладила его по затылку и шептала что-то, чего я не слышал и не должен был слышать.
— Ты, Витенька, привози его, — сказала мне Нина Петровна на пороге. — Хоть на каникулы. Я ж его...
— Привезу, — сказал я. — Конечно, привезу. Будем приезжать.
— Нина Петровна, продиктуйте мне карту, — сказал я. — Я больше Ларисе переводить не буду.
Она растерялась, начала отнекиваться, но всё-таки продиктовала.
Мы спустились во двор. Колька сел рядом, на переднее, пристегнулся сам и стал смотреть в окно на бабушкин подъезд. Я не стал заводить сразу. Достал телефон, открыл банковское приложение — то самое, привычное. Ввёл реквизиты Нины Петровны. Я ввёл сумму, подержал палец над зелёной кнопкой — секунду, не дольше, — и нажал.
Экран моргнул и выдал чек. Та же зелёная галочка, тот же привычный значок. Только получатель был другой.
— Поехали, пап? — спросил Колька.
— Поехали, сын, — сказал я и убрал телефон в карман.