За семью печатями | Рассказы о жизни

— Мам, ну пожалуйста, только не начинай, — сказала Лена и поставила перед Оксаной чашку с чаем так резко, что ложечка звякнула о край. На кухне пахло жареной картошкой, мокрой курткой и тем самым семейным напряжением, которое не выветривается даже через открытую форточку. За окном моросил октябрьский дождь, батареи еще толком не грели, и Оксана сидела в шерстяных носках, поджав ноги под табуретку. Она уже понимала: разговор будет не про чай. — Лен, я не начинаю. Я просто спрашиваю, зачем вам такой кредит? — Оксана старалась говорить спокойно...

— Только попробуй подписать договор без меня, — сказал Сашка и так хлопнул дверцей старой «Нивы», что с крыши гаража посыпалась труха. Олеся стояла у калитки с пакетом из «Пятёрочки» в руке и чувствовала, как в ней поднимается та самая злость, от которой потом весь вечер болит голова. В пакете лежали продукты и дешёвые перчатки. Она приехала разбирать отцовский гараж, а брат опять начал своё. — Саша, папы нет уже три месяца, — сказала она. — Дом пустой. Крыша течёт. Налог платить надо. Коммуналку платить надо...

— Бабуль, а можно я вот тут буду спать, когда это будет наша квартира? Ну, моя комната будет вот здесь? Люба вынимала из духовки противень с сырниками. Не теми, что жарят на сковородке, а своими, ленивыми: она всегда делала их почти на память и сверху мазала сметаной. В кухне пахло ванилином, мокрым полотенцем и летним дождём, который с утра шлёпал по подоконнику так настойчиво, будто ему тоже хотелось чаю. — Чья квартира? — переспросила Люба и даже не сразу обернулась. Внучка Полинка сидела за кухонным столом, болтала худыми ногами и рисовала фломастерами...

— Ира, у тебя есть красная ручка? — крикнула Лиза из кухни таким тоном, будто красная ручка в доме обязана лежать на видном месте, желательно рядом с хлебницей. Я стояла у плиты и переворачивала сырники. Масло шипело, вытяжка гудела, за окном мокрый апрель терся ветками о стекло. Было воскресенье, около половины десятого. После ночевки детей дом еще не проснулся, только из ванной доносилось Сергеево невнятное пение. Картина почти семейная, если не присматриваться. — В верхнем ящике посмотри, где батарейки и чеки, — ответила я...

— Только на лето, Серёженька, ты понял? — сказала Серафима в трубку, прижимая плечом телефон и одновременно вылавливая из кипящей кастрюли пельмени. — Я не санаторий и не курорт, да и спина, между прочим, не казённая. Брат Сергей на другом конце провода вздохнул так, будто она ему не Сашу на лето соглашалась взять, а почку обещала отдать. — Фима, ну ты же понимаешь. Мальчишке надо на воздух. В городе он совсем одичал. Сидит дома, молчит, мать с ним не справляется. — Мать с ним не справляется, а...

— Мам, ты только не нервничай, — сказал Артём таким голосом, каким обычно сообщают, что посылка задерживается на складе. — Мы с Ириной всё посчитали. Нелли стояла у кухонной мойки и держала телефон мокрыми пальцами. Вода капала с ладони прямо на старенький коврик с лимонами. Коврик она купила ещё в прошлом году на распродаже, потому что захотелось чего-нибудь солнечного. Смешно, конечно. Над квартирой висела ипотека, работу только что срезали, из еды осталась капуста. Зато коврик с лимонами. — Что посчитали? — спросила она...

— Валерия Павловна, а вы где все эти годы работали? — спросила девушка за стеклом и так аккуратно поправила очки, будто боялась ими меня задеть. Я сначала даже не поняла вопроса. Сидела в пенсионном фонде с сумкой на коленях и бутербродом в салфетке, потому что очередь с утра, а сахар у меня любит падать в самые неподходящие моменты. В коридоре было тесно и сыро, как бывает в казенных местах, где любая женщина сразу становится маленькой девочкой перед строгой учительницей. — В смысле где? — спросила я...

— Софья Андреевна? — спросили в трубке так строго, будто я уже третий месяц не сдавала отчет в налоговую. Я как раз стояла у плиты и пыталась понять, почему гречка опять пахнет не ужином, а унынием. Муж в комнате щелкал пультом, сын искал зарядку, которую сам же утром унес в институт, а я мечтала о десяти минутах тишины. — Да, я слушаю. — Это Тамара Ильинична, хозяйка квартиры на Коммунаров. Вы когда вещи-то свои заберете? Люди заехать хотят. Развелись, так развелись, но шкаф ваш бывший муж обязан забрать сам...

Маргарита поняла, что зря открыла шкаф, когда из рукава Артемовой куртки на пол выпал листок. За окном шел мокрый снег. Такой противный, липкий, что на остановке люди стояли, поджав плечи, как виноватые...

Полина стояла посреди кухни в пуховике, потому что раздеться так и не успела, и слушала, как в микроволновке сердито постукивает крышка контейнера. Картофельное пюре для мужа грелось уже второй раз. Первый раз она поставила его утром, потом позвонила врач, потом сын не нашел второй кроссовок, потом дочь сказала из комнаты таким голосом, будто Полина лично испортила ей всю юность: — Мам, ну я же говорила, мне сегодня к восьми тридцати. — А я, видимо, с пяти утра лежу на диване и любуюсь потолком, — ответила Полина...

Ольга как раз снимала с плиты кастрюлю с гречкой, когда в дверь позвонили так, словно человек нажал, замер на площадке и нажал снова. Первый звонок был короткий. Второй длинный, нервный. Домофон в прихожей захрипел, но трубку Ольга брать не стала. У них на первом этаже опять кто-то подпирал дверь кирпичом, все знали, а управдом только руками разводила. Такой у нас порядок: дверь железная, замок новый, а кирпич старый, зато надежный. Ольга вытерла руки о полотенце, подошла к двери и посмотрела в глазок...