— Антон Смирнов вам кем приходится?
Лариса уже протянула руку к окошку общего регистратурного пункта медкомплекса, чтобы забрать свой талон, но пальцы остановились в воздухе. Детское отделение и взрослый корпус здесь делили один холл. Возле соседнего окна стояла женщина в сером пальто и поправляла ремешок на детском рюкзаке.
— Близкий человек, — сказала она. — Если понадобится связаться со мной или что-то по ребенку, можно оставить Антона как контактное лицо. Я сейчас продиктую его номер.
Мальчик младшего школьного возраста, худой, в большой шапке, крутил в руках синие бахилы и смотрел в пол. Женщина достала телефон, наклонилась к окошку и начала диктовать цифры.
Лариса услышала номер — сначала привычное начало, потом те самые последние цифры, которые знала наизусть, и замерла.
Это был номер Антона.
Ее Антона, который жил один, много работал, ел на бегу, забывал купить себе нормальные носки и каждое воскресенье обещал заехать, но последние месяцы все чаще писал: "Мам, сегодня никак. Завал".
— Женщина, — регистраторша в ее окне постучала ногтем по столу, — вы талон брать будете?
Лариса моргнула. В руке у нее уже был какой-то прямоугольник, но не ее. Она успела схватить чужой талон, оставленный на краю стойки.
— Простите, — сказала она и положила его обратно.
Сама не поняла, зачем сделала шаг к соседнему окну.
— Извините, — обратилась она не к женщине, а к регистраторше, потому что так было вроде бы приличнее. — Вы сказали Антон?
Женщина в сером пальто повернула голову. Лицо у нее было спокойное, почти без косметики. Она посмотрела на Ларису внимательно, не испуганно.
— Да, — сказала она. — Ошибки нет.
И взяла мальчика за плечо.
— Сеня, идем. Нам к сорок второму. Эти выбросим, там у кабинета новые возьмем.
Мальчик перестал крутить бахилы, сунул липкую пару в ближайшую урну и пошел за ней. Дверь кабинета в конце коридора открылась, выпустила девочку с красным носом и бабушку в вязаной шапке, потом закрылась за этой женщиной и мальчиком.
Лариса осталась у стойки. Регистраторша опять что-то говорила. Про кабинет, про время, про направление. Лариса кивала, как школьница, которую вызвали к доске по теме, где она вчера пропустила весь параграф.
— Вам к терапевту в другой корпус, — наконец громче сказала регистраторша. — Здесь окно общее, но прием взрослый не тут.
— Я знаю, — ответила Лариса.
Хотя, если честно, в ту минуту она не знала уже ничего.
Домой она шла медленно. До ее дома было всего три остановки, можно было сесть на автобус, но Лариса пошла пешком, хотя ветер цеплялся за шарф и норовил забраться под воротник. В сумке лежало направление для соседки, ее полис и бумажка с телефоном, она попросила Ларису сходить в регистратуру, потому что после смены уже не успевала. Лариса согласилась записать соседку к врачу. Вот и записала.
На кухне было светло и пусто. Солнце стояло низко, полосой падало на кухонный стол. Чайник давно остыл. Лариса включила его, потом выключила, так и не налив воды. Достала телефон, открыла переписку с Антоном.
"Мам, в воскресенье не получится, у нас срочный заказ".
"Мам, я заеду на неделе, правда".
"Ты не обижайся, я просто вымотался".
"На выходных посплю, а то глаза слипаются".
Лариса листала вверх. Сначала быстро, потом медленнее. Вот фото пирога, который она ему пекла на день рождения. Вот его ответ: "Красота! Заберу завтра". Забрал через три дня. Вот она спрашивает: "Тебе супа сварить?" Он отвечает: "Не надо, я питаюсь нормально". Нормально, значит. У чужой женщины ребенок записывает его номер для связи, а он питается нормально.
На холодильнике висела старая фотография: Лариса, Антон и ее муж Сергей на даче. Антону там чуть за двадцать, он держит шампур, обгоревший с одной стороны, и смеется. Сергей смотрит на сына с тем выражением, которое у мужчин бывает редко. Вроде строгий, а весь светится.
Она набрала Антона. Сбросила до гудков. Положила телефон. Снова взяла.
Нет, по телефону такие вещи не спрашивают. По телефону можно спросить, купил ли он таблетки от горла и не забыл ли оплатить интернет. А тут что? "Сынок, у тебя там случайно семья не завелась?"
Лариса написала коротко: "Зайди сегодня. Надо поговорить".
Ответ пришел через двенадцать минут: "Что случилось?"
Она посмотрела на экран и убрала телефон лицом вниз.
Пусть сам погадает.
Антон пришел в восемь. С пакетами, конечно. У него с детства была привычка, если дома намечался неприятный разговор, он приносил что-нибудь съестное. Теперь поставил на табурет пакет из супермаркета.
— Мам, у тебя тон в сообщении был такой, будто я опять дневник спрятал, — сказал он, снимая ботинки.
Лариса стояла в дверях кухни и не улыбнулась.
Антон выпрямился. В руке у него остались ключи. Он начал было сунуть их в карман, да так и замер.
— Что?
— Кто такая женщина из поликлиники? — спросила Лариса.
— Какая женщина?
— Та, у которой ребенок. Она сегодня диктовала твой номер как номер для связи.
Антон посмотрел на нее, потом на пакет, потом почему-то достал телефон. Экран зажегся, осветил его лицо снизу. Лариса увидела щетину на подбородке, усталость под глазами и то самое выражение, которое бывало у него в детстве, когда он уже понял, что вазу разбил не кот.
— Мам, это не то, о чем ты подумала.
— А ты знаешь, о чем я подумала?
Он молчал.
— Тогда отвечай не за мои мысли, а за свои дела.
— Давай я руки помою.
— Помоешь. Сначала отвечай.
Лариса сама удивилась, как ровно это сказала. Внутри у нее все прыгало, но голос вышел нормальный.
Антон прошел на кухню. Сел не на свое обычное место, а ближе к двери, будто пришел не домой, а в бухгалтерию за справкой.
Чайник щелкнул, вскипев. Никто к нему не подошел.
— Ее зовут Ирина, — сказал Антон. — Мальчик ее сын. Сеня.
Лариса села напротив.
— И почему твой номер у ее ребенка?
— Потому что... потому что так надо было.
— Кому надо?
— Им. Нам.
Он потер переносицу. Телефон положил на стол экраном вниз, но пальцы все равно лежали рядом, готовые схватить его, как спасательный круг.
— Антон, — тихо сказала Лариса, — я сегодня видела женщину и мальчика. Больше я ничего не знаю. Ты можешь сейчас нагородить тумана, а можешь сказать по-человечески.
— Я помогаю им.
— Из жалости?
— Нет.
— Из-за денег?
— Да что ты сразу...
— А как мне спрашивать, если я впервые слышу, что у моего сына есть какие-то "они"?
Антон дернул плечом.
— Ира не "какие-то". Просто я не знал, как сказать.
Лариса посмотрела на него внимательно. Он был уже взрослый мужчина, за тридцать, широкие плечи, работа, своя квартира в ипотеку, которую он, как она думала, тянет один и где будто бы ночует между заказами. Но в эту минуту перед ней сидел мальчишка, который прятал дневник под матрасом и надеялся, что мать не умеет искать.
— Сколько вы знакомы?
— Давно.
— Это не ответ.
— Больше года.
— Больше года, — повторила Лариса. — А я почему весь этот год ничего не знала?
Антон криво усмехнулся, но улыбка не удержалась.
— Мам...
— Не "мамкай". Я тебя не ругаю пока.
Он подвинул чашку, хотя чай в нее никто не налил.
— Я с ней живу, — сказал он наконец.
Лариса восприняла это спокойно. Слишком спокойно даже. Она только посмотрела на его руки и не сразу поняла, что ответить.
За окном прошла машина, фары скользнули по потолку. Чайник тихо остывал.
— Давно? — спросила Лариса.
— Почти год.
— Почти год ты живешь с женщиной, у которой ребенок, а мне говоришь про срочные заказы?
— Я работал тоже. И за квартиру плачу.
— Не сомневаюсь. Только мне ты говорил другое.
Антон поднял глаза.
— Я не хотел врать.
— А получилось как?
Он молчал.
Телефон на столе вдруг коротко мигнул. Потом еще раз. Лариса перевела взгляд.
— От Ирины?
Антон кивнул.
— Она знает, что ты у меня?
— Да.
— И волнуется?
— Конечно.
— Надо же, — сказала Лариса. — Она волнуется, как я отреагирую, а я узнала обо всем только сегодня утром.
Антон резко выдохнул.
— Она не чужая.
Вот тут Лариса почувствовала укол. Не от Ирины, не от мальчика, даже не от года. От этой фразы. "Не чужая".
— Рассказывай дальше, — сказала она.
Антон смотрел в стол.
— Ира старше меня.
— Насколько?
— Заметно. Больше чем на десять лет.
Лариса не сразу ответила. Она взяла чайник, налила кипяток в свою чашку, потом в его. Чай получился бледный, потому что заварку она забыла положить. Поставила чайник обратно.
— То есть ты уже взрослый мужчина, а она взрослее, — сказала она.
— Да.
— Ребенок маленький?
— Школьник. Сеня.
— Сеня, — повторила Лариса. — Тот самый, бахилы мучил?
Антон впервые посмотрел на нее почти с удивлением.
— Ты даже бахилы запомнила?
— Я же не через стену подслушивала. Он рядом стоял.
Антон опустил взгляд. На шее у него появилась красная полоска, как бывало, когда он нервничал.
— Я боялся тебе сказать.
Лариса отодвинула чашку. Чай расплескался на блюдце.
— Вот это уже интересно.
— Мам, ну ты же сама понимаешь.
— Нет. Не понимаю. Объясни.
— Ты бы начала... — Он запнулся. — Отговаривать. Говорить, что она взрослая женщина, что у нее ребенок, что я беру на себя чужую ответственность. Что мне надо свою семью строить, а не...
— А не что?
— Не входить в готовую.
Лариса медленно вытерла блюдце салфеткой. Салфетка была с нарисованными клубничками, дешевая, из пачки, которую она купила по акции. Руки у нее двигались аккуратно, даже слишком.
— Значит, ты заранее все решил за меня, — сказала она. — Что я скажу, как посмотрю, кого пожалею, кого осужу. .
— Я тебя знаю.
— Правда? А я вот сегодня выяснила, что не очень.
Антон поднял голову.
— Я просто не хотел скандала.
— Скандала, — повторила Лариса. — Значит, ты заранее решил, что я устрою скандал, и год держал меня в стороне.
Он ничего не сказал.
Антон сидел с таким лицом, будто хотел возразить, но не нашел, за что зацепиться. Телефон снова мигнул. Он не взял.
— Ответь, — сказала Лариса. — Человек волнуется.
— Потом.
— Нет, сейчас. Напиши, что жив. И что мать не кусается. Пока.
Он взял телефон. Пальцы быстро набрали сообщение. Лариса отвернулась к окну. Стекло отражало кухню: женщина с поджатыми губами, взрослый сын за столом, две чашки невнятного чая.
Ночью Лариса почти не спала. Не потому что рыдала в подушку, нет. До рыданий дело не дошло, да и не любила она это с молодости. После слез глаза опухают, а утром сама себе в зеркале противна. Она лежала и вспоминала мелочи.
Как Антон на Новый год отказался остаться ночевать: "Мам, я лучше домой, утром дела". Какие дела первого января у нормального человека? Теперь понятно, какие. Домой он ехал.
Как он стал покупать не одну пачку кофе, а две, когда забегал в магазин. Она еще подумала: "Совсем парень подсел на кофеин". А может, просто у кого-то дома был другой вкус.
Утром она встала раньше будильника. За окном дворник скреб лопатой мокрый снег, хотя снега было всего ничего, одна грязная корочка у бордюра. Лариса сварила кофе, открыла календарь на стене. Март. Суббота через два дня.
Телефон зазвонил, когда она мазала масло на хлеб.
— Мам, — сказал Антон. Голос был торопливый, на фоне гудели машины. — Я подумал... Может, не будем спешить?
Лариса поставила нож на тарелку.
— С чем?
— Со знакомством. Ира волнуется. Сене это тоже... ну, не надо лишнего напряжения.
— А мне год лишнего незнания был полезен, да?
— Я не об этом.
— Антон, назови день, когда я приду познакомиться.
— Мам, ну давай как-нибудь потом. Мы подготовимся.
— Готовиться не нужно. Познакомимся в субботу.
— В эту?
— В эту. Дальше тянуть не надо.
На том конце стало тихо. Лариса даже услышала, как кто-то рядом с Антоном сказал: "Мужчина, проходите, не стойте в дверях".
— Я заеду за тобой.
— Не надо. Я сама доеду.
В субботу Лариса собиралась долго. Сначала достала темно-синее платье, в котором ходила на работу, когда надо было выглядеть солидно. Посмотрела в зеркало и повесила обратно. Слишком похоже на женщину, которая пришла проверять документы.
Потом выбрала зеленое, мягкое, с рукавом три четверти. Нормальное платье. Не праздничное и не домашнее. Волосы уложила, но без лака. Серьги сняла большие, надела маленькие. Достала коробку конфет, подержала в руках, нахмурилась и убрала.
— Еще подумает, что я взятку принесла за хорошее поведение, — сказала она зеркалу.
Вместо конфет взяла пирог с яблоками, который испекла утром. Пирог получился чуть кривоватый с одного края, зато пах так, что самой хотелось отрезать кусок и никуда не идти.
Перед выходом Лариса встала в прихожей и произнесла:
— Здравствуйте, Ирина. Очень рада познакомиться.
Помолчала.
— Вру, — сказала она. — Не очень. Но познакомиться надо.
Потом попробовала иначе:
— Здравствуйте. Я Лариса, мама Антона.
Вот это было нормально. Без реверансов. Без ледяного тона. Человек человеку представился, а дальше видно будет.
Автобус дергался на каждой яме. Лариса держала пирог на коленях и смотрела в окно. Район был ей знакомый, но не близкий: новые дома вперемешку со старыми пятиэтажками, аптека на углу, магазин с выцветшей вывеской, женщина в розовой куртке тащила за руку ребенка, который упирался у лужи. Обычный город, обычная суббота.
У подъезда Антон уже ждал. В куртке нараспашку, без шапки, хотя ветер был неприятный.
— Я же сказала, что сама доеду.
— Я не встречаю. Просто вышел.
— Конечно. Случайно стоишь у подъезда и мерзнешь.
Он улыбнулся краем губ. В улыбке было столько виноватого, что Лариса не выдержала и поправила ему воротник.
— Застегнись. Взрослый человек, а шея голая.
Антон послушно застегнулся.
— Мам, я прошу тебя...
— Что?
— Сначала выслушай.
Лариса посмотрела на него.
— Антон, я не собираюсь устраивать скандал с порога.
Он хотел что-то сказать, но дверь подъезда открылась. Вышел мужчина с пакетом мусора, придержал им дверь. Лариса вошла первой.
Антон нажал нужный этаж.
— Сеня знает? — спросила она тихо.
— Что ты придешь? Да. Мы вчера сказали.
— И что сказал?
— Спросил, надо ли прятать конструктор.
Лариса неожиданно фыркнула.
— Умный мальчик. Я бы на его месте тоже ценности спрятала.
Антон посмотрел на нее искоса, будто проверял, это уже мир или просто передышка. Лифт звякнул.
Дверь открыла Ирина.
Вблизи она оказалась обычной женщиной. Высокая, чуть полноватая, с аккуратно собранными волосами. На ней были домашние брюки и светлая кофта, на рукаве мука. Значит, тоже что-то готовила.
— Здравствуйте, — сказала Ирина. Голос у нее был низкий, спокойный, но пальцы на двери сжались крепко. — Проходите, пожалуйста.
— Здравствуйте. Я Лариса.
— Я знаю.
Ирина тут же смутилась.
— В смысле, Антон рассказывал.
— Надеюсь, не только плохое.
— Он хорошее тоже умеет, — сказала Ирина и отступила, пропуская ее.
Квартира была небольшая, но жилая. Не как на картинке, где подушки стоят строго по линейке, а как у людей: на сушилке в углу висели детские носки, на тумбе лежали ключи, рядом с зеркалом расческа, у стены стоял мяч. Из кухни пахло курицей. На столе в прихожей Лариса заметила мужские перчатки Антона. Его старую серую шапку.
— Разувайтесь, — сказала Ирина. — Тапочки вот.
Лариса посмотрела на тапочки. Новые, женские, с этикеткой еще внутри.
— Специально купили?
Ирина чуть улыбнулась.
— Да. Антон сказал размер. Он, кажется, вам как-то тапочки уже покупал.
— Было дело, — сказала Лариса.
Сын кашлянул.
Из комнаты выглянул Сеня. Осторожность в глазах. Только без рюкзака он казался младше.
— Здравствуйте, — сказал он.
— Здравствуй, Сеня. Я Лариса.
— Я знаю. Вы мама Антона.
— А ты, значит, Сеня, который бахилы в поликлинике мучил.
Мальчик быстро посмотрел на мать, потом на Антона.
— Я их не мучил. Они просто липкие были.
— Бывают такие бахилы, — серьезно согласилась Лариса.
Сеня не засмеялся, но губы у него дрогнули. Уже хорошо.
На кухне Антон взял у Ларисы пирог.
— Мам, зачем ты...
— Затем, что я не умею приходить в дом с пустыми руками. Особенно в дом, где мой сын почти год прячет от меня свою жизнь.
Ирина опустила глаза к столу. Антон застыл с пирогом.
Лариса поняла, что сказала резче, чем собиралась. Слова у нее иногда выскакивали вперед ума, это она знала за собой. Можно было бы сейчас гордо молчать, но зачем? Гордые женщины часто остаются с красивой осанкой и испорченным вечером.
— Это я не к вам, Ирина, — добавила она. — Это к нему. У нас с ним старые счеты.
— Я понимаю, — тихо сказала Ирина.
Они сели пить чай. Ирина достала чашки разные: две белые, одну с котом, одну прозрачную. Антон сел рядом с Сеней, и мальчик без просьбы подвинул ему сахарницу. Движение было домашнее, привычное и Лариса это заметила.
— Сеня, — сказал Антон, — ты математику сделал?
— Почти.
— Это значит сделал или это значит, что тетрадь открыта и ты на нее иногда смотришь?
— Второе, — признался Сеня.
— После чая садись.
— У меня суббота.
— После чая откроешь тетрадь.
— А можно я сначала пирог сфотографирую? — спросил Сеня и тут же покосился на Ларису. — У него край смешной. И свет нормальный.
— Фотографируй, — сказала Лариса. — Только кривой край потом не показывай крупным планом.
Сеня серьезно кивнул и сделал снимок на телефон.
Лариса смотрела, как Сеня потом закатывает глаза, а Антон режет пирог и кладет ему кусок побольше, потому что "он с утра носится". Лариса отодвинула чашку и снова посмотрела на них.
Ее сын не пропал. Он не попал в беду, где его надо вытаскивать за воротник. Он сидел на кухне и спорил с мальчиком о математике так, будто делал это не первый раз.
Ирина наливала чай и почти не говорила. Только один раз, когда Антон слишком резко поставил нож, сказала:
— Осторожно, стол поцарапаешь.
И Антон сразу нож перевернул.
— Ирина, — сказала Лариса, когда Сеня ушел в комнату за тетрадью, — можно спросить прямо?
Антон напрягся.
— Мам...
— Я не у тебя спрашиваю.
Ирина посмотрела на нее спокойно.
— Можно.
— Вы знали, что Антон мне ничего не говорит?
Ирина сложила руки на столе. На пальце у нее не было кольца. Ногти короткие, без лака.
— Знала.
— И вас это устраивало?
Антон открыл рот, но Ирина чуть повернула голову, и он закрыл. Лариса отметила: тоже интересная деталь.
— Не устраивало, — сказала Ирина. — Я просила его поговорить с вами. Несколько раз. Потом перестала давить.
— Было, — тихо сказал Антон, не поднимая глаз. — Мы из-за этого ругались.
— Почему перестали? — спросила Лариса уже у Ирины.
— Потому что это его мать. И его страх. Я не хотела влезать.
Лариса провела пальцем по краю чашки.
— А вы сами боялись?
Ирина улыбнулась едва заметно.
— Конечно.
— Меня?
— Не лично вас. Ситуации. Я старше. У меня ребенок. Матери про таких, как я, редко думают сначала хорошее.
Лариса хотела возразить. Уже даже набрала воздух. Но перед глазами встала соседка Тамара с ее вечным: "Разведенка с ребенком мужика быстро охомутает, им только бы к кому прислониться". И сама Лариса, если по-честному, не раз слушала такие разговоры и не спорила. Иногда кивала. Иногда говорила: "Ну, всякое бывает". Очень удобная фраза, между прочим. Вроде никого не осудил, а осадочек оставил.
— Думают по-разному, — сказала она наконец.
— Да, — согласилась Ирина. — Поэтому я и не торопила. Но скрываться мне тоже не нравилось.
Антон сидел тихо. Слишком тихо для мужчины, из-за которого все собрались.
— А ты чего молчишь? — спросила Лариса.
— Слушаю.
— Поздновато ты стал слушать.
Он кивнул.
Сеня вернулся с тетрадью, положил ее рядом с Антоном и сел на край стула. Антон открыл, нахмурился.
— Сень, ты тут где второе действие сделал?
— Вот.
— Тут неправильно. Давай заново.
Сеня вздохнул и подтянул тетрадь ближе. Лариса вдруг поймала себя на том, что ей приятно слышать их разговор.
Лариса слушала и не мешала. Ирина стояла рядом.
— Он хороший с Сеней, — сказала она.
Лариса посмотрела на нее.
— Я вижу.
— Я не искала ему отца, — добавила Ирина после паузы. — Сеня с папой общается, как получается. То звонки, то встречи, иногда долго тишина.
Лариса кивнула. Ей понравилось, что Ирина не стала рассказывать лишнего про бывшего мужа, не стала жаловаться.
— А Антон? — спросила Лариса. — Он-то понимает, куда пришел?
— Думаю, да, — сказала Ирина после паузы. — Иногда лучше, чем я.
Лариса посмотрела на нее внимательнее.
— Тогда хорошо.
Сеня сидел над тетрадью, Антон рядом чертил что-то карандашом. На столе были крошки от пирога, чашки, салфетки, сахарница без крышки.
Лариса подошла к окну. Во дворе на качелях сидела девочка в красной шапке, рядом кто-то выгуливал маленькую собаку.
— Антон, — сказала она.
Он поднял голову.
— Да?
— Ты боялся, что я Ирину по возрасту оценивать начну?
Он медленно положил карандаш.
— В том числе.
— И Сеню как нагрузку?
— Да.
— А себя ты как оценивал?
— В смысле?
— В прямом. Ты год врал матери, потому что решил, что она глупее твоего страха. Это как называется?
Сеня притих. Ирина хотела что-то сказать, но Лариса подняла ладонь.
— Я без скандала. Просто вопрос.
Антон смотрел на нее долго. Потом сказал:
— Трусость.
После этого стало тихо.
Лариса не стала его добивать.
— Хорошо, — сказала она. — Тогда будем считать, что первый урок ты выучил. Второй: больше за меня не решай, какая я мать.
Антон кивнул.
— И за Ирину не решай, какая она для меня. И за Сеню не решай, что он мне помеха.
Сеня снова опустил глаза в тетрадь.
И тут Антон вдруг закрыл лицо рукой. Провел ладонью по глазам и по лбу.
— Прости, мам, — сказал он глухо.
Лариса посмотрела на его макушку. Сколько раз она видела эту макушку: над детской тарелкой, над школьным дневником, над институтскими конспектами.
И вот теперь над чужим столом с крошками от ее пирога.
— Не сразу, — сказала она. — Но двигаемся в ту сторону.
Ирина тихо выдохнула. Сеня опять склонился над тетрадью, но карандаш у него не двигался. Видно было, что слушает каждым ухом.
— А пирог можно еще? — спросил он через минуту.
Лариса посмотрела на Антона, потом на Ирину.
— Можно, — сказала она.
Сеня получил второй кусок.
Когда Лариса собралась домой, Антон вызвался проводить ее до остановки. Ирина в прихожей подала ей пальто. Неловко, как подают чужому старшему человеку, которого еще не знаешь, но уже не хочешь обидеть.
— Спасибо за пирог, — сказала она.
— В следующий раз принесу с вишней. Если позовете.
Ирина посмотрела прямо.
— Позовем.
Сеня выглянул из комнаты.
— А можно такой же с яблоками, только с корицей?
— Можно, — сказала Лариса. — Только математику сначала сделай.
— Я попробую.
— Уже неплохое обещание.
На улице темнело. Фонари включились, под ногами блестели лужи. Антон шел рядом, засунув руки в карманы. Молчал.
— Ну? — сказала Лариса.
— Что?
— Ты же хотел что-то сказать.
Он усмехнулся.
— Я думал, будет хуже.
— Я тоже.
— Правда?
— Антон, я ехала к женщине, о которой мой сын молчал год. У меня в голове за дорогу успело пройти четыре сериала и одна передача с экспертом. Конечно, я думала, что будет хуже.
Он остановился у остановки.
— А сейчас?
Лариса посмотрела на него. На взрослого сына, который все еще пытался угадать, разрешили ему жить или нет.
— Сейчас я думаю, что у тебя дома тепло, пирог едят, ребенок не хамит, Ирина говорит прямо. Это уже больше, чем у некоторых законных семей, которые двадцать лет живут.
Антон опустил голову.
— Спасибо.
— Не расслабляйся. Обиделась я сильно.
— Я понимаю.
— Не уверена. Будешь теперь приходить по воскресеньям не один. Иногда. Не каждое, я не железная, мне тоже надо отдыхать от новых родственников.
Он тихо засмеялся.
— Ты их родственниками назвала.
— Я сказала "новых". Это еще испытательный срок.
Автобус подъехал, фыркнул дверями. Лариса поднялась на ступеньку, обернулась.
— И Антон.
— Да?
— Если в следующий раз решишь спрятать от меня важную часть жизни, хотя бы не оставляй следы. Очень непрофессионально.
Он улыбнулся уже по-настоящему.
— Постараюсь вообще не прятать.
Через неделю Антон пришел в воскресенье. Не один. Ирина принесла салат в стеклянной миске, накрытой фольгой. Сеня — пакет с мандаринами, который держал так торжественно, будто в нем были не мандарины, а государственная тайна.
— Это вам, — сказал он.
— Спасибо. Проходи. Бахилы не нужны, у нас полы переживали и худшие времена.
Сеня улыбнулся.
Ирина в коридоре сняла пальто и огляделась. У двери она на секунду задержалась возле старой тумбочки, где Антон когда-то оставлял грязные кроссовки после футбола.
— У вас уютно, — сказала она.
— У меня тесно, — ответила Лариса. — Но это не повод не есть.
За столом сначала было осторожно. Антон слишком старательно подливал всем чай, Ирина благодарила за каждую тарелку, Сеня сидел ровно, как на линейке. Лариса выдержала минут десять и не выдержала.
— Так, — сказала она. — Если вы все будете вести себя как на приеме у директора школы, я начну нервничать. Сеня, бери огурцы. Антон, перестань изображать официанта, ты им никогда не был. Ирина, салат отличный, но рецепт я спрошу позже, когда мы обе сделаем вид, что это не соревнование.
Ирина рассмеялась. Антон тоже. Сеня взял огурец.
Сеня рассказал, что занимается футболом, но тренер говорит, ему надо лучше держать удар. Лариса сказала, что в жизни это тоже пригодится, только не всегда мячом. Антон закатил глаза: "Мам, хватит философии". Ирина спросила про Сергея, осторожно, без лишнего любопытства. Лариса показала фотографию. Антон молчал, но смотрел мягко.
Потом, когда Ирина помогала ей на кухне убирать тарелки, Лариса сказала:
— Вы не думайте, что я сразу стала святой женщиной. Я еще могу быть неприятной.
— Я тоже, — ответила Ирина.
— Вот и хорошо.
Ирина протирала стол мокрой губкой. Движение у нее было уверенное. Лариса заметила и это.
— Антон вас любит, — сказала Ирина тихо.
— Надеюсь. А то я уже столько котлет в него вложила, обидно было бы.
— Он не поэтому.
Лариса посмотрела на нее.
— Знаю.
В комнате Антон что-то объяснял Сене про старый фотоаппарат Сергея. Мальчик слушал с открытым ртом. Фотографировать он, оказывается, любил не только пироги: уже успел спросить, почему у камеры нет экрана и куда в ней вставляется память. Лариса вынесла им коробку с пленками, которые давно никто не смотрел.
— Только аккуратно, — сказала она. — Это семейный архив.
Сеня взял коробку двумя руками.
— Я аккуратно.
И сделал это так серьезно, что Лариса заметила: Сеня держит коробку двумя руками и старается не уронить то, что важно Антону и ей.
Когда они уходили, Лариса дала Ирине контейнер с пирогом.
— Антону не отдавайте весь, — сказала она. — Он ест так, будто завтра отменят муку.
— Прослежу, — ответила Ирина.
Антон обнял мать в прихожей. Не торопливо, как раньше, когда уже одной ногой был за дверью, а крепко. Лариса постояла в его объятиях и похлопала по спине.
— Все, иди. А то сейчас расчувствуемся, и придется доставать платки.
Он отстранился.
— Мам...
— Что?
— Спасибо, что не стала... ну...
— Катастрофой?
Он улыбнулся виновато.
— Да.
Лариса поправила ему шарф.
— Сынок, в следующий раз говори сразу. Сегодня из-за тебя пришлось мыть на две тарелки больше.
Он засмеялся.
Дверь закрылась. В квартире стало тихо. На столе остались мандариновые шкурки и крошки.
Лариса убрала посуду и поставила телефон на стол. За окном темнел двор. В соседней квартире кто-то включил воду, в подъезде хлопнула дверь, на плите тихо остывала кастрюля.
Лариса не собиралась становиться идеальной свекровью. Характер не тот.
А утром позвонила Антону сама.
— Слушай, — сказала она без предисловий, — в следующие выходные я пеку яблочный. С корицей. Сене передай, что это за хорошее поведение с математикой.
Антон помолчал.
— Передам.
Лариса закончила разговор, включила чайник и открыла окно на кухне. В квартиру вошел холодный утренний воздух. Она поежилась, но закрывать не стала.