Ужин Андрея стоял на столе нетронутым. Тарелка была накрыта другой, чтобы еда не остывала, но Андрей ещё в шесть написал, что задержится и чтобы она не ждала. Ирина сидела напротив этой тарелки, не убирая её, как будто человек вот-вот придёт. На улице уже стемнело, и в окне отражалась её собственная кухня — жёлтый свет, чайник.
Телефон завибрировал и подсветился рядом с тарелкой. Она потянулась к нему почти не глядя — так тянутся к телефону, когда ждут, что муж напишет «выезжаю». На экране было его имя. Андрей. И текст под именем.
«Прости меня за вчера, родная. Я не хотел, чтобы так вышло. Ты же знаешь, как ты мне дорога. Котёнок, не молчи.»
Ирина перечитала. Котёнок. Её Андрей не называл котёнком никогда — за все эти годы, ни разу, даже в самом начале. Он звал её Ирой, Ирочкой, когда злился — Ириной. А тут стояло чужое слово, мягкое, ласковое, и оно было адресовано не ей.
Она положила телефон на колени. Посидела.
Не ответила. Не позвонила. Палец сам собой потянул экран вниз, и она открыла банковское приложение — их общий счёт для домашних расходов. История операций загрузилась не сразу, покрутился кружок, и строки поползли вверх. Продукты. Заправка. Аптека. Она листала медленно, не очень понимая, что ищет, пока палец сам не остановился.
Кафе. Вчера, вечером. Возле строки стояла отметка времени. Ирина вернулась в переписку, пролистала выше, к вчерашнему вечеру, и увидела его сообщение почти в те же минуты: он писал, что сидит на работе и разгребает отчёты, чтобы не тащить их на выходные. Она снова открыла приложение, перечитала название кафе, посмотрела на сумму. Не доказательство, конечно.
Название кафе осталось на экране рядом с отметкой времени.
Ирина снова взяла телефон. Открыла их с Андреем переписку — там, выше, висело сегодняшнее «задержусь, буду поздно, не жди», с которого начался этот вечер. Она поставила курсор в пустое поле и начала набирать. «Кто такой котёнок?» Стёрла. «Во сколько вчера закрылось твоё кафе?» Стёрла. «Я всё знаю.» Подержала эти три коротких слова на экране и стёрла их тоже, по букве, аккуратно, будто разбирала что-то на части.
Она снова поставила курсор в пустое поле. За этим сразу был бы звонок, потом его объяснения у двери. Ирина закрыла переписку. Сидеть и кивать, разбирая, где он соврал в среду, а где в пятницу, она не хотела.
Ирина опустила телефон на стол. Посидела ещё несколько минут в тишине, в которой было слышно, как тикают часы над дверью и как капает плохо закрытый кран. Взгляд её перешёл вниз, к батарее. Там стояли его тапки — серые, с продавленными пятками, она сто раз ворчала, чтобы он купил новые, а он всё откладывал. Тапки стояли носками к комнате. Она встала и пошла из кухни.
В комнате было темно, она не стала включать свет. Села на край дивана. И в этой темноте вдруг поплыли картинки — не сегодняшние, давние, те, которые она давно не вспоминала.
Как они ехали на море на третий месяц знакомства. Старая его машина, открытые окна, ветер. И вдруг он съезжает на обочину прямо посреди трассы, тормозит, говорит: смотри. А на горизонте садилось солнце, заливало всё поле красным, и он смотрел не на солнце, а на неё. Она смеялась и говорила: дурак, мы же из-за тебя опаздаем. А он молчал и улыбался. Как он звонил ей в обед — просто так, без повода, спросить, что она ела, и рассказать какую-нибудь ерунду про коллегу. Каждый день звонил.
А потом звонки стали реже: не каждый день, потом раз в неделю, потом она и сама перестала ждать. Ужины сдвинулись на попозже, ещё попозже, и тарелка под крышкой всё чаще ждала его до ночи. Командировки, которых раньше было от силы одна в год, превратились в одну в месяц, и он собирал сумку всё быстрее, всё привычнее.
Она ведь всё это замечала. Каждый раз объясняла себе: звонит реже — устаёт, работа тяжёлая. Приходит поздно — начальник зверь, проекты горят. Командировки — ну так у всех мужья ездят, время такое, надо зарабатывать. Возраст, говорила она себе, страсти-то не на всю жизнь, у всех так, у Светки вон тоже муж домосед, а у Тани вообще пьёт. Сегодня она уже не стала подбирать объяснение.
Ирина поднялась с дивана.
Зашла в ванную, сняла с полки его бритву — ту самую, дорогую, которую он берег. Отцепила от розетки зарядку, провод которой вечно валялся под ногами. Открыла шкаф, сняла с плечиков рубашку, ту, что он надевал чаще других, потом еще пару. Достала с антресоли его дорожную сумку и сложила все внутрь, ровно, не комкая. Застегнула молнию.
Сумку она поставила в прихожей, у самой двери, на середине, так, чтобы войдя, нельзя было не наткнуться. Потом вернулась в комнату, подошла к окну и стала смотреть во двор, на дорожку к подъезду, освещённую одним фонарём. Стояла и ждала, когда внизу хлопнет дверь машины и в замке повернётся ключ.
Ключ повернулся примерно через полчаса. Дверь открылась, и Андрей вошёл — с обычным своим «это я», на ходу разуваясь. И запнулся. О сумку.
— Ир? — он смотрел на сумку, потом поднял глаза на неё, стоящую в проёме комнаты. — Ир, это что?
Она молчала.
— Так, подожди. — Он провёл рукой по лицу. — Я не знаю, что ты там себе придумала, но давай нормально поговорим. Это вообще не то, что ты думаешь, я тебе сейчас всё объясню, там такая история…
— Не надо, — сказала Ирина. Это было первое слово, которое она произнесла за весь вечер.
— Что не надо? Ир, ну ты дай мне сказать-то…
— Не надо ничего говорить. — Она шагнула к двери и взялась за ручку, открыла. — Сумка собрана. Иди.
— Ирина. — Он попытался поймать её взгляд, заговорил быстрее. — Это какая-то ошибка, ты послушай…
Она не стала слушать. Стояла у открытой двери и держала её. Он постоял ещё, переводя глаза с её лица на сумку и обратно, начал было ещё одну фразу — и не закончил. Поднял сумку. И вышел.
Дверь за ним закрылась. В прихожей стало пусто и тихо.
Ирина вернулась на кухню. Тарелка с остывшим ужином всё так же стояла напротив пустого стула. Она взяла её, соскребла еду в мусорное ведро, постучала вилкой о край, чтобы упало всё. Сполоснула тарелку под краном и поставила её в посудомойку, в нижний ряд, между двумя другими. Закрыла дверцу.
Потом подошла к окну. Внизу, под фонарём, открылась дверь подъезда, и из неё вышел Андрей с сумкой через плечо. На дорожке он остановился — на секунду, не больше, — и постоял, не оборачиваясь, глядя куда-то перед собой.
Ирина осталась стоять у окна. Смотрела, как он наконец двинулся через двор к машине. Она выдохнула и отпустила занавеску.