Утром в субботу, когда Клеопатра Семеновна в своем вишневом платье собиралась «в Манеж на лекцию о передвижниках», из ее сумочки выпала фотография. Фотография была сделана в мастерской Кукушкина. И на ней Клеопатра стояла на том самом постаменте, а художник обнимал ее за плечи так, будто она была не просто моделью, а его личной собственностью. Павел Ипполитович поднял фотографию, взглянул на нее и… побледнел той ужасной бледностью, какой бледнеют только люди, обнаружившие, что их картошка на даче на самом деле — картошка на чужой кухне.
— Это что такое? — заорал он голосом, который не применял со времен институтской стройки.
— Это искусство, ты ничего не понимаешь в высоком!
— В высоком? — взревел Павел. — Я, может быть, инженер, проектирую мосты, а этот твой «сюрреалист»… он кто? Бездарь с кисточкой!
Тут Клеопатра Семеновна, как опытный полемист, перешла в решительное наступление. Она выпрямилась во весь свой невысокий рост и обрушила на мужа поток слов, от которого дрогнула даже картина с медведями на стене.
— Неудачник, — закричала она. — Нищий! Ты только посмотри на себя: твой спиннинг стоит как все наши продукты на месяц, а ты приносишь домой дохлую плотву размером с моего мизинца! А Эраст Петрович гений, его картины продаются за сказочные деньги. Гости из-за границы приезжают и умоляют отдать им «Закат над сточной трубой» за миллион рублей. И он мне подарил этюд, который стоит… стоит как твоя машина!
Павел Ипполитович, услышав про «миллион рублей», почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. В кармане у него лежало ровно 30 тысяч, это был весь его «рыболовный бюджет» на месяц.
— Я забираю детей, — объявила Клеопатра с пафосом героини древнегреческой трагедии. — Ты ничтожество, только рыбу ловить годен и врать про «окучивание».
Она собрала чемодан. Затем собрала второй чемодан. В третий чемодан, как водится, ничего не поместилось, и она велела детям взять с собой самое необходимое: Зиночке - альбом для стихов, Степану коллекцию марок. И, хлопнув дверью так, что посыпалась штукатурка, она ушла.
Однако, как выяснилось, ушла она не к Эрасту Петровичу Кукушкину в его богемную мансарду, а к своей бабушке, Марии Карловне, той самой старушке, которая до сих пор жила в трехкомнатной квартире с высокими потолками и старыми обоями. Причина была прозаичной до ужаса: у Кукушкина была только коммуналка с соседями-алкого_ликами, и Клеопатра Семеновна, при всей своей любви к высокому искусству, категорически не собиралась делить туалет с дядей Ваней, который распевал шансон по ночам.
Прошла неделя. Павел Ипполитович ходил мрачный, пил успокоительные капли и рыбачил с родителями.
— Не горюй, сынок, — утешала его мать. — Всё перемелется. Подумаешь, позировала без одежды. Это же для искусства.
— Да не для искусства, мама, — рыдал Павел. — Она меня нищим обозвала, а сама к мамаше ушла.
Но мир не стоял на месте. Клеопатра Семеновна, пригревшись у мамаши на мягком диване, быстро пришла в себя и начала действовать. Она наняла самого дорогого адвоката в городе, который брал за консультацию столько, сколько Павел зарабатывал за неделю. Адвокат изложил ей план:
— Клеопатра Семеновна, по закону вы имеете право на раздел имущества. Вы бывшая жена, у вас двое детей. Ваша доля - как минимум половина. А если вы подадите на алименты и докажете, что муж плохо обращается с детьми…
— Он их любит, — вдруг вырвалось у Клеопатры. — Он с ними… на рыбалку… — она осеклась и покраснела.
— Тем хуже для него, — холодно сказал адвокат. — Надо требовать квартиру.
Клеопатра Семеновна загорелась идеей. Квартира! Трехкомнатная, в центре, с видом на сквер. Если она получит эту квартиру, она сможет устроить там персональный кабинет Эраста Петровича, а сама будет жить как королева! Она надела свое лучшее платье (то самое, вишневое), надушилась духами, которые дарил ей Павел на день рождения, и отправилась к мужу с требованием.
— Павел, — сказала она, входя в комнату, с видом победительницы, — я забираю квартиру, ты съезжаешь, дети остаются со мной. Это решено.
Павел Ипполитович поперхнулся чаем. Он вытер усы и посмотрел на жену с такой тоской, что ее на секунду кольнула совесть. Но совесть — это не про недвижимость.
— Квартиру, Клеопатра? — переспросил он тихо. — Хорошо. Забирай.
Клеопатра Семеновна уже мысленно переставляла мебель, вешала картины Кукушкина и выбирала, где будет стоять рояль.
— Только есть одна маленькая проблема, — добавил Павел, открывая шкаф и доставая какую-то мятую бумажку. — Квартира записана на мою маму, на Нину Петровну Мжу. Помнишь? Она нас пустила, а сама с отцом уехала жить на дачу.
Клеопатра Семеновна схватилась за сердце, потом за голову, потом за стену.
Нина Петровна Мжу была женщиной, что называется, жесткой. Она не признавала ни сюрреализма, ни адвокатов, ни бывших невесток. Клеопатра прибежала к ней с криками
- Это моя квартира! Я там жила и растила детей!
Нина Петровна спокойно сняла очки, посмотрела на неё поверх них и показала... «индейское жилище». Да, самый классический, античный жест, которому позавидовал бы сам Кукушкин.
— Вот, милая, — сказала она ледяным голосом. — Это тебе от государства и от меня лично. Квартира моя, а ты гостья в этих стенах. И вообще, дети прописаны у твоей мамы, а не у меня. Так что живи с этим.
Клеопатра Семеновна вернулась к маме в слезах. Она не получила квартиру, потому что по документам она была там никем. Единственное, что ей светило — это алименты.
Развод состоялся быстро, как осенний листопад. Павел Ипполитович и Клеопатра Семеновна стали чужими людьми. Судья, уставший от семейных драм, присудил Павлу платить алименты — ровно треть от его скромной инженерской зарплаты. И, представьте себе, Павел платил. Платил аккуратно, даже с опережением, потому что деньги он теперь тратил только на рыболовные снасти, которые покупал уже без зазрения совести, ведь мама с папой не только хранили их за диваном, но и одобряли его новый холостяцкий образ жизни.
А Клеопатра Семеновна осталась у мамы, с двумя детьми и сожалением, которое грызло ее изнутри, как мышь грызет старый диван.
Вскоре она предприняла попытку построить новую жизнь с Эрастом Петровичем Кукушкиным. Она пришла к нему в мастерскую с пылкими речами о вечной любви и желании жить вместе. Однако реальность оказалась суровой. Оказалось, что «сказочные деньги», о которых говорил Эраст Петрович, были не такими уж и сказочными. Он продавал одну картину в год. Да, ровно одну. Остальное время он перебивался случайными подработками: рисовал вывески для пивных ларьков, за деньги, которых хватало только на кусок черного хлеба и разбавленный кофе. В его коммунальной квартире, где он жил, не было горячей воды, а соседи, распевающие шансон, становились все громче с каждым днем.
— Милая, — сказал Эраст Петрович, когда Клеопатра заговорила о переезде. — Понимаешь, я художник. Я не создан для быта. Я создан для страданий. А ты… ты слишком… приземлённая.
Клеопатра Семеновна поняла, что совместного будущего у них не будет. Они изредка встречались, раз в месяц, когда Кукушкин был в настроении, «рисовали» друг друга и говорили о высоком. Но ночевала Клеопатра все равно у мамы.
Проходили месяцы. Павел Ипполитович, освободившись от оков супружеской жизни, расцвел. Он забирал детей каждые выходные. Со Степаном они ездили на рыбалку. Мальчик, которому было уже восемь лет, с серьезным видом сидел с удочкой и смотрел на поплавок с той же страс_тью, с какой его отец смотрел на свои блесны. И они не только рыбачили, а говорили по-мужски, о жизни, о школе и о том, что в жизни главное терпение. С Зиночкой Павел ходил в гости к своим родителям, где старушки кормили её пирожками и рассказывали сказки, а потом просто гуляли по городу, и Павел, как настоящий интеллигент, читал ей стихи Пушкина (не те, что она писала сама, но хотя бы классику). Дочка любила эти прогулки.
А Клеопатра Семеновна тем временем сидела у мамы и пересчитывала алименты. Их было недостаточно для «красивой жизни», на которую она рассчитывала. Она начала требовать большего. Сначала она просила увеличить алименты. Потом она захотела, чтобы Павел оплачивал музыкальную школу для Зиночки, затем секцию плавания для Степана. Требования росли, как снежный ком, который летит с горы, разгоняясь и увеличиваясь с каждой секундой.
— Павел, — звонила она ему вечером с металлическими нотками в голосе. — Я считаю, что ты должен мне еще на репетитора по английскому. И вообще, Степан хочет велосипед, а я не могу купить.
Павел Ипполитович слушал ее, вздыхал и переводил деньги. Он был добрым человеком. Он платил, потому что любил детей. Но иногда, глядя на свои новые удочки и на тихое озеро, он думал: «Вот и всё, Клеопатра. Ты хотела большого искусства — получила. Теперь есть искусство выживания».
Однако Клеопатра не унималась. Ей казалось, что если не давить, то жизнь пройдет мимо. Она все чаще и чаще звонила, требовала, просила. И в этих звонках не было уже ни капли любви — только расчет, как в банковской операции. Но Павел, мудрый рыболов, просто ждал, когда у женщины кончится леска, и она устанет дергать за нее.
И вот однажды, в очередной такой телефонный разговор, Клеопатра Семеновна сказала:
— Павел, я думаю, ты должен оплатить мне новый маникюр. И вообще, Зиночке нужны новые туфли, а Степану ботинки. Ты же мужчина, ты должен обеспечить детей!
— Клеопатра, — тихо сказал Павел, глядя на поплавок, который мерно покачивался на воде. — Я и так тебе все обеспечиваю. У меня остаются только копейки. Может быть, тебе стоит найти работу?
Клеопатра Семеновна поперхнулась. Работа? Ей? Где? В каком-нибудь офисе? С какой-то бумажной рутиной? Она же муза! Она же Венера! Но Венера, как оказалось, в быту стоила не дороже обычной лампочки, которая перегорает, когда нет денег на новую.
— Ты… ты… — заикаясь от злости, пролепетала она. — Ты просто завидуешь моей свободе! Ты не ценишь меня!
— А что я должен ценить? — спросил Павел и повернулся к камышам, где затихали последние звуки вечера. — Тебя уже нет рядом. Есть только твои счета и мои удочки. И дети, которые очень хотят быть просто детьми, а не разменной монетой в нашей войне.