Семейная жизнь Павла Ипполитовича Мжу и его супруги Клеопатры Семеновны была настолько безупречна, что даже соседи по дому, видавшие всякие виды, начинали чувствовать себя неловко. Они никогда не ссорились. Вернее, ссоры случались, но протекали они с той же стремительностью и скрытностью, с какой метеор пролетает над городом, не оставляя после себя даже следа.
Мжу были счастливы, это читалось во всем: в том, как они ходили в театр, держась за руки, будто это был первый бал Наташи Ростовой, а не премьера заурядной комедии в местном Дворце культуры, в том, как они выращивали на балконе огурцы, делая это с такой серьезностью, будто спасали страну от голода. И, конечно, в детях — белокурых, всегда вымытых и никогда не плачущих. Старшая, Зиночка, писала стихи про природу, а младший, Степан, коллекционировал марки и тоже никогда не плакал, что вызывало у Клеопатры Семеновны тихую гордость и наводило на мысль о наследственности, заложенной еще прадедом.
Но, как известно, гладкая поверхность бытия скрывает подводные течения, которые по силе не уступают Гольфстриму. И если бы соседи знали, что скрывают эти двое, когда утром целуют друг друга в обе щеки и расходятся по делам, они бы, наверное, упали в обморок, причем одновременно.
У Павла Ипполитовича была тайна. И тайна эта называлась Рыбалка.
Клеопатра Семеновна ненавидела рыбалку той нерациональной ненавистью, которой можно ненавидеть только запах вареной печени или соседа, играющего на аккордеоне в три часа ночи. Она считала, что сидеть с удочкой над водой — это удел бездельников и недотеп, а сам процесс ловли рыбы ей казался варварским и бессмысленным.
- Рыбу, Павел, покупают в магазине, — говорила она, брезгливо морща свой точёный носик. — Там она уже чищеная и почти готовая.
Поэтому Павел Ипполитович врал виртуозно, с душой, как настоящий артист МХАТа. Каждую пятницу он надевал потертый, специально состаренный пиджак, брал неказистый, но тяжелый рюкзак и объявлял:
— Дорогая, я на дачу к родителям, картошку окучивать (варианты менялись: грядки полоть, воздухом дышать, снег с крыши сбросить).
На самом деле рюкзак был забит разными нужными приспособлениями, а на даче его ждал новенький спиннинг «Волжанка» последней модели, стоимостью в половину его зарплаты, и коробка с заграничными и не только блеснами, которые Павел Ипполитович ласково называл «своими девочками». Дача находилась ровно в пяти километрах от города, на берегу тихого, заросшего камышом озера, где его с распростертыми объятиями встречали такие же пропащие рыболовы-неудачники.
Все рыболовные снасти хранились у его престарелых родителей пристройке, за старым диваном, который никто никогда не двигал. Родители, люди старой закалки, подыгрывали сыну, считая это безобидным чудачеством.
- Пиши, сынок, что приехал картошку окучивать, — вздыхала мама, отдавая ему заветный чехол. — А мы уж тут присмотрим за всем.
И вот, пока в городе Клеопатра Семеновна думала, что ее муж сгибается над грядками в позе раба на галерах, Павел Ипполитович сидел на раскладном стульчике, потягивал теплый глин_вейн из термоса и с блаженной улыбкой смотрел на поплавок. Он был счастлив первобытным счастьем охотника-собирателя, которому не надо никуда спешить, который никому не должен, и чья жена находится за тридевять земель, в мире, где нет ни лески, ни крючков, ни этой удивительной, терпкой тишины.
Однако, как говаривал классик, в тихом омуте черти водятся. И черт, надо сказать, был женского рода.
Клеопатра Семеновна тоже имела свою тайную жизнь. И тайна эта пахла скипидаром, масляными красками и чужим, но очень горячим вдохновением.
Она любила искусство. Любила самозабвенно, с той же страстью, с какой Павел Ипполитович любил леща. Посещение театров и выставок было священным ритуалом. Но настоящей жемчужиной ее потайного мира был некто Эраст Петрович Кукушкин.
Эраст Петрович был художником. Не тем художником, который пишет натюрморты с селедкой, а настоящим, богемным, с трагическим взглядом и бородкой клинышком. Жил он в мансарде с облупившимся потолком, который он называл «интервью со временем», и питался, по слухам, только вдохновением да черным кофе.
Клеопатра Семеновна говорила мужу, что идет в филармонию или на лекцию о передвижниках. Надевала свое лучшее платье (то самое, с вишневым отливом, которое Павел считал «выходным») и исчезала на несколько часов. А иногда и на полдня.
Мастерская Кукушкина была для нее чем-то вроде часовни. Здесь божественно пахло иконой, но икону, как оказалось, можно было не только нюхать, но и трогать. Эраст Петрович показывал ей свои полотна: косые кресты городских крыш, раздавленные трамваями лужи, и в каждом мазке, по словам Клеопатры Семеновны, чувствовалась трагедия бытия.
Однако к трагедии бытия очень скоро прибавилась и комедия тела. Художник Кукушкин, как оказалось, радовал не только взор, но и, выражаясь высоким стилем, убла_жал плоть. Натурщицы у Эраста Петровича, как правило, болели или опаздывали на трамвай, и тогда на помощь приходила Клеопатра Семеновна. Она принимала позы, достойные великих полотен, совершенно забывая о том, что она мать двоих детей и супруга инженера Мжу.
— Моя муза, — восклицал Эраст Петрович, размазывая охру по холсту. — Вы песня, вы стихи, вы то самое «нечто», о чем я писал в своем декадентском манифесте.
Клеопатра Семеновна краснела, как впервые сданный пионерский галстук, и откидывала назад свои белокурые волосы, которые, кстати, были точно такого же цвета, как у Зиночки и Степана.
Иногда, очнувшись от творческого экстаза, она думала о Павле Ипполитовиче. Но думала она о нем не как о муже, а как о дачной картошке, которую он окучивает. Мысль о грядках успокаивала ее, ведь пока Павел борется с колорадским жуком, Клеопатра Семеновна борется за высокое искусство.
Все шло своим чередом, ровно и гладко, как машинное масло. Идеальная семья Мжу продолжала существовать, пока однажды пятничный вечер не наступил с неумолимой силой катастрофы.
Павел Ипполитович, как обычно, надел потертый пиджак и прихватил рюкзак. Клеопатра Семеновна, как обычно, надела вишневое платье и сказала:
— Я на выставку в Манеж. Там, говорят, новый сюрреалист.
— Окучивай, окучивай, дорогая, — рассеянно сказал Павел, целуя ее в лоб и думая о том, как бы не забыть взять с собой стульчик, иначе придется сидеть на земле.
Они разошлись в разные стороны. Павел поехал в сторону дачи, на своем автомобиле. Клеопатра Семеновна поехала в сторону центра, к мансарде Кукушкина.
Но судьба, старый злой драматург, любила писать водевили.
Родители Павла Ипполитовича в этот день, не сговариваясь, решили сделать сюрприз и приехали в город сами, привезя всякие овощи с собой и его спиннинг, который побоялись оставлять, так как на даче завелась мышь. Они оставили в помещении соседского кота и уехали. Уж на подъезде они догадались позвонить сыну.
Столкнувшись с сыном в подъезде, они с криками
- Сынок, мы тебе подмогли.
Они вручили ему огромный, сверкающий новизной фиберглассовый спиннинг. В этот момент из подъезда выходил почтальон Печкин (да, его звали именно так) и, запнувшись о спиннинг, упал в лужу.
— Тише вы, — зашипел Павел, оглядываясь. — Соседи увидят.
Соседи, однако, уже видели. Синхронно открыв окна, они во все глаза смотрели на инженера Мжу с новым спиннингом.
В это же самое время Клеопатра Семеновна, войдя в мастерскую Кукушкина, с ужасом обнаружила, что художник решил писать ее в образе Венеры, выходящей из пены морской. Для этого он вылил на пол ведро воды, создав имитацию морского прибоя, и попросил ее стать на специальный постамент.
— Ох, Эраст Петрович, — томно вздыхала она, — как вы думаете, это прилично?
— Все, что делает искусство, прилично! — пафосно заявил Кукушкин, но в этот момент в дверь позвонили.
На пороге стоял участковый. Нет, не участковый, а сосед снизу, у которого с потолка капала вода от «морского прибоя» Кукушкина. Сосед был зол, и он устроил скандал. Скандал был настолько громким, что привлек внимание всех жильцов дома, включая случайно проходившего мимо почтальона Печкина, который уже успел оправиться от падения в лужу и теперь нес кваитанции.
Увидев разъяренного соседа и мокрого, смущенного Кукушкина, а также Клеопатру Семеновну в вишневом платье, стоящую на постаменте с протянутой рукой (как Венера), Печкин издал звук, похожий на паровозный гудок.
Он узнал их.
— Так это же Клеопатра Мжу,— завопил Печкин, тряся повесткой в воздухе. — А я только что видел вашего мужа у подъезда с удочкой, и он говорил, что на дачу едет.
Время замерло, искусство перестало быть вечным. В мире осталась только разоблаченная Венера и разоблаченный огородник.
Скандал разразился позднее, с такой силой, что, казалось, дрогнули стены дома, привыкшего к тихому семейному счастью Мжу. Поводом стало банальное недоразумение: Павел Ипполитович, возвращаясь с рыбалки, где он не поймал ни одной рыбы, но зато приобрел новую блесну «Успех», случайно заглянул в театральную программку, оставленную женой на тумбочке. Там, на последней странице, крупным шрифтом было напечатано: «Художественная выставка Эраста Кукушкина. Приглашаются все желающие. Вход три копейки, для пенсионеров бесплатно».
Павел Ипполитович тогда еще не знал, что Кукушкин — это тот самый «очередной сюрреалист», и даже хотел похвалить жену за культурное развитие. Но судьба, как говорится, любит подкладывать свинью в самый неподходящий момент.