Продолжение. С самого начала 1-ю главу смотрите ТУТ.
ГЛАВА 65. БУХОВСКИЕ "ФОКУСЫ" И ЕГО ЖАНДАРМСКАЯ ВОЗНЯ. МОЛОДОЕ ПОПОЛНЕНИЕ И ИХ КАЗАРМЕННЫЕ ПРОБЛЕМЫ. МОЁ "СОЛОМОНОВО РЕШЕНИЕ".
ПРЕДЫДУЩАЯ глава завершилась на том, что утро принесло мне нежданную встречу с мичманом Буховым. Он явился предо мной с лицом, искажённым мукой, и, не тая слёз, молил о "лечении". Я, по слабости душевной, сжалился и "поправил" его, дав этой падшей плоти живительной крепкой влаги. Но едва я совершил это благодеяние, как меня пронзило озарение: я допустил непростительную оплошность. И вот теперь он - этот мгновенно воскресший, "исцелённый" Бухов - не только исправно исполняет свою работу по трюмной части, но и в перерывах между делом мечется по отсеку, как запертый в клетке зверь, терроризируя матросов и сея вокруг себя панику и трепет.
А я продолжал заниматься своим делом и смеялся в душе. Стучи себя в грудь, как горилла, ори, как резаный кабан - завтра волком завоешь, будешь биться головой о стальную переборку и петь совсем иную песню - песню безысходной тоски и печали. Ибо шила в заветной бутылке осталось немного, лишь на донышке - а чем завтра будешь "лечиться", товарищ Бухов, когда пустота внутри твоей души вновь будет молить о помощи?
Мичман Бухов, по корабельному штатному расписанию, не находился у меня в подчинении. Он замыкался непосредственно на командира БЧ-5, так же, как и я. Мы с ним как две нисходящие равноправные ветви. Сейчас я с благодарностью судьбе думаю: слава Богу, что мичман этот не подчинён мне лично. Иначе горя бы с ним хлебнули выше крыши. Да что взять с Бухова, этого "великого специалиста"? Всякий его день - кривой да косой, а с него всё, как с гуся вода. К механику за его подчинённого Бухова никто вообще не пристаёт, ибо командир наш, Вороненко, скоро покинет нас, чтобы возвыситься на классах или в святая святых - в Академии.
Но мне, глядя вперёд, перспектива эта рисовалась в самом мрачном свете. Как бы не пришлось мне, бедолаге, расхлёбывать потом буховские художества, пожинать горькие плоды его буйств. И особенно сумасбродным, словно вплетённым в безумный сон, казалось его недавнее желание - представить меня флагманскому механику "по высшему рангу и статусу", словно мы на параде или на аудиенции у самого Нептуна. Устав орать в пустом отсеке (все оттуда разбежались), Бухов заглянул в каюту и неожиданно предложил мне пари. Глаза его горели нездоровым, лихорадочным огнём.
- Бьюсь об заклад на остатки шила в бутылке, что я голыми руками приклею к стене такую же пустую ёмкость без единой капли клея! - выпалил он, почти выкрикнув.
- Оставь, не морочь голову своей колдовской чепухой, - устало отмахнулся я.
- Так спорим? - настаивал Бухов. - На всё оставшееся шило?
- Чего спорить? Это твоё завтрашнее "лекарство", и я тебе его уже отдал.
- Нет, так не годится. Не желаю я подачек. Хочу, чтобы было по честности и справедливости, чтобы заработать это честным трудом или мастерством, — вдруг выдал этот совестливый мичман, с жадностью впиваясь взглядом в заветные остатки.
И мы поспорили. Бухов взял пустую, сухую бутылку, приложил её к гладкой, покрытой лаком переборке и с остервенением, с яростным упорством принялся двигать её вверх-вниз, вдавливая стекло в полированную поверхность. В какой-то миг он резко отдёрнул руки, и бутылка, вопреки всякой физике, повисла в воздухе, примагниченная к стене. Секрет был смехотворно прост: лак, разогретый от бешеного трения, схватился с поверхностью стекла мёртвой хваткой.
- Ну, гляди, - усмехнулся я, - ты сегодня знатно поработал по части своего ремесла и честно, как раб на галерах, заработал эту вожделенную полбутылки спирта.
- Лучше поздно, чем никогда! - провозгласил Бухов с торжественностью полководца, прикладываясь к горлышку и осушая уже "свою" добычу. А затем, деловито и буднично, добавил, словно подводя черту под всей этой мистерией: - Делу время, а потехе - час!
... И ОН, ОДЕРЖИМЫЙ новым приливом сил, рванулв 7-й отсек, где его подчинённые ремонтировали помпу. Едва его нога ступила за комингс, отсек вздрогнул от истошных, диких воплей - как же, местный вождь заявился! Бухов, не переодеваясь, лишь скинул шинель - и, как был в кремовой рубашке при галстуке, так и полез в грязный трюм. Закатав по-рабочекрестьянски рукава, он набросился на детали помпы с той же яростью, что и недавно на бутылку, и работа пошла живее. Между делом возбуждённый мичман то и дело выскакивал из трюма, словно дьявол из преисподней, и гонял по отсеку всех, кто попадался ему под горячую руку или кто просто "не нравился".
Я же покинул это царство хаоса и отправился на соседнюю лодку, стоявшую у третьего пирса, чтобы договориться с ними о чисто формальной, "бумажной" приёмке от них дизельного топлива. У них топлива не хватало, а у нас была экономия. Обычная морская взаимовыручка. Про Бухова я временно забыл - своих дел хватает. А мичман в процессе работы и "воспитания" личного состава несколько раз прибегал в 4-й отсек и заглядывал в каюту: меня искал, как потом мне сказали. Зачем искал - понятно, только очень короткая память оказалось у товарища Бухова. Забыл наш великий воин, что шила не осталось и в помине, кроме той злополучной пустой бутылки, которую он "честно заработал".
У меня спирта больше нет, но, даже если бы и было что-то - теперь не дал бы ни за что. Сегодняшний "урок" я усвоил накрепко, впитав его каждой клеткой, и стал немножно глубже понимать психологию пропойц. Теперь уже преданным "собачьим взглядом" меня не проймёшь. Тут не реанимация и не лазарет, а боевая подводная лодка с ядерным оружием на борту.
Звереющий от отсутствия очередной порции Бухов с безбожным остервенением "мочил" матросов - тех, которые без дела слонялись в кормовых отсеках. Те из них, которые в отсутствие начальства прикемарили на койках, с грохотом летели вниз, сброшенные оттуда беспощадной, железной рукой. Народ понял: дело - дрянь, и начал потихоньку разбегаться с лодки. Холодно наверху, а что делать? В лодке всё равно не отлежаться, всеведущий жандарм Бухов везде тебя сыщет. Выбор прост, и одно из двух: или кури на пирсе до одурения, или спускайся вниз и вкалывай - факт, что тогда товарищ мичман точно тебя не тронет.
Неуютно товарищу матросу, а что делать? Жаловаться на мичмана? Такое и в голову не прийдет: мичман излишне строг, но справедлив, и в этой его жестокости есть своя, звериная правда. Значит, прежде чем на него пенять, придётся честно признаться в собственной лени. И кому жаловаться? Помощника нет в отсеках - ушёл на базу. Командиры боевых частей заняты своими делами. Им зачастую некогда (или лень) проверить, чем занимаются их люди.
И если пьяный Бухов гоняет их нерадивых матросов, начальники только рады - он вершит за них ту чёрную, неблагодарную работу, от которой они сами открещиваются. Должность штатного жандарма на лодке не предусмотрена, и буховские "погромы" - это добровольческий, волонтёрский акт, безвозмездная служба во благо дисциплины.
"На то и щука в море, чтобы карась не дремал". Но и наш ревнитель порядка - мичман Бухов - не железный и не двужильный. "Горючее" в нём выгорело дотла, его силы на исходе. Устав бесноваться и гоняться за перепуганными моряками, мичман рухнул, как подкошенный, в койку в 7-м отсеке и мгновенно провалился в сонное небытие, оставив после себя лишь мёртвую, настороженную тишину.
... Я ПОСЛЕ ОБЕДА отправился на базу. К нам прибыло новое молодое пополнение - свежее, зелёное. Мне нужно было собрать своих людей и проинструктировать их по технике безопасности: как себя вести на лодке, что можно тут делать, а что - нельзя. А затем провести их по тесным отсекам, чтобы они узрели своими глазами, где им доведётся провести долгих два с половиной года, отмеряя дни вдали от солнца и ветра. Эти юнцы, едва освоившие науку, уже больше месяца томились в казарменной пыли, не повышая ни на йоту своего боевого мастерства после долгих шести месяцев учебки.
По сути, вместо этого с каждым днём они понижали свой общественный статус, прислуживая "зажиревшим" годкам и убирая казарму. Работа не грязная, но непрестижная и иногда откровенно унизительная. Наши начальники почему-то забыли об этом новом контингенте, сидящем в казарме. Виной этому, наверное, всё та же безалаберщина, появляющаяся в наших мозгах после некоторого времени базовой жизни, когда "моря" закончились. Так вот, о наших новеньких матросах вспомнили лишь тогда, когда увидели, что даже внутри их однородной среды зреют сорные ростки "годковщины".
Прослуживший полтора года матрос Быков - рулевой-горизонтальщик, которого нещадно ДРАЛИ (как это было - ЗДЕСЬ, если забыли) в море помощник Чернов и наш Бухов, как-то ночью стоял дневальным у входа в казарму. По-видимому, именно в тот момент сбылось желание Чернова "сделать из него человека". А может быть, сам Быков увидел это пожелание именно в таком ракурсе: он решил прочувствовать, а как же это - быть годком?
Правда, по неписаным матросским понятиям, до "официального" признания его годком было ещё полгода. Быков поднял ночью с койки молодого матроса Кожевяткина, одел ему на руку повязку дневального и "поставил на тумбочку". А сам завалился спать. Но Кожевяткин - не лыком шит, а на редкость сообразительный чувачок. И самому спать охота, но и господину Быкову нельзя отказать. Тогда он, в свою очередь, разбудил матроса Моисеева, прибывшего к нам на месяц позже.
Моисеев, не успевший ещё разобраться со сложившимися в экипаже "годковскими" понятиями, безропотно натянул себе ту повязку и заступил на пост. Прибывший ночью с проверкой помощник командира обнаружил, что дневальным стоит матрос, не успевший сдать простые зачёты - значит, он не может пока нести службу даже на тумбочке. А у самого Чернова в обязанностях руководство внутренней службой в казарме. К его чести, он до конца внимательно разобрался в ситуации.
Поняв, что пущенная на самотёк казарменная бытовуха выходит из-под контроля, помощник выразил "глубокую озабоченность" и дал указание командирам боевых частей разобрать свою молодёжь и отвести их на лодку. И Моисеев, и Кожевяткин попали ко мне в группу. Кожевяткина надо было сразу же наказать: правда ведь, что негоже "припахивать" своих товарищей из одного набора, тем более, когда сам ещё молодой "карась". Но как наказать?
Наш Дисциплинарный Устав - на редкость беззубое творение, если пытаться его применить к нашим здешним условиям службы. Выговор - это такая же никчемная штука, как, например, дверца к ж...е. Присобачить "месяц без берега"? В нашей Бечевинке предусмотренных Уставом увольнений нет. Можно "уволиться" лишь в гости к медведю. Значит, это тоже отпадает. Объявить внеочередной наряд на службу? Не то: опять поставят на тумбочку. И будет там стоять не только за себя, но и за какого-то охреневшего балбеса, типа того же Быкова, годом постарше и понаглее. Опять не то...
Надо поступать нестандартно - и я нашёл "соломоново решение". Кожевяткину я сказал, что жить он теперь будет "в трюме 5-го отсека", и сход с лодки ему запрещён. "В трюме 5-го отсека" - это не дословно, а оборот речи, потому что этот матрос - моторист, и, живя на лодке, он быстрее постигнет свою специальность. Понятное дело, свой косяк в "эксплуатации" себе подобных он просёк сразу, и его реакция на моё указание была вполне ожидаема, он сказал с благодарностью:
- Спасибо, товарищ лейтенант. Для меня это не наказание, а поощрение. Трюм 5-го отсека в 100 раз лучше, чем казарма.
Он здесь прав, и я его понимаю. Лучше на лодке поддерживать чистоту трюмов дизельного отсека, чем унижаться в казарме, выполняя дурацкое повеление какого-нибудь возрастного чудика типа "постой там - иди сюда". Кто служил, тот знает, что это за штучки такие.
... ПО ЛОДКЕ, куда я вечером привёл молодых матросов из нашей БЧ-5, взад-вперёд шарился непроспавшийся, осоловелый Бухов. Оказывается, у него случилось великое горе - но вы ни за что не догадаетесь, что тут могло произойти. Расскажу в следующей главе.
Следующая глава ЗДЕСЬ.
Начало смотрите ТУТ.
Подписаться можно ЗДЕСЬ.