Я покинул душный зал кинотеатра и жадно глотнул морозный ночной воздух. Паршиво. На душе было чертовски паршиво. Казалось бы, заурядная любовная драма, а проняла до самых печенок. Вывернула наизнанку, вытащив на свет божий всю ту грязь и темноту, которую я так тщательно прятал внутри.
Эта сага от Стефани Майер — просто приторная сказочка про благородных упырей. Малолетки безмозглые пускай рыдают и умиляются. Вот только реальность устроена совсем иначе.
Про таких, как мы вообще любят строчить книжки и крутить кино: вечные страсти на разрыв аорты, кровожадные монстры, готовые спалить мир ради своей единственной, вечная борьба человечности с хищным нутром... Полнейшая чушь! Вранье от первого до последнего слова.
Не способны вампиры на любовь.
Нам подвластна лишь чистая, концентрированная ненависть.
Я развернулся и поплелся вдоль Ленинградского проспекта. Улица вовсю сияла предновогодней иллюминацией: повсюду мигали разноцветные гирлянды, из окон магазинов манили наряженные ели, пестрели неоном рекламные вывески. Мимо проносились суетливые пешеходы, завороженные близостью заветной полночи и звона курантов. По дорогам неслись автомобили, ведомые подвыпившими шоферами, которые отчаянно стремились проскочить до полуночи к домашним столам. Водители подрезали друг друга, ругались, сигналили в предпраздничных заторах, но в этой нервотрепке не было настоящей злости. Все они предвкушали одно и то же: тарелку оливье, традиционную селедку под шубой и запотевшую бутылку хорошего алкоголя в кругу семьи. Там, дома, их ждали родные, любимые люди. Те, ради кого стоило материться за рулем и прорываться сквозь пробки.
Я же никуда не спешил. Меня никто не ждал. Во всем мире не осталось ни одного человека, которому я был бы дорог, потому что и сам я никого не любил. Ведь я мертв. Уже триста шестьдесят пять дней. Для существа, выброшенного за пределы теплого человеческого мира, срок смехотворный. Но для обычных смертных, которые даже не понимают своего счастья, это целая вечность.
Особое вампирское чутье уловило рядом запах скорой смерти. Я невольно свернул к темному проходу подземного перехода. Внутри мгновенно проснулся хищный азарт. В горле пересохло от предвкушения густой, обжигающей крови, которая сейчас побежит по моим ледяным венам, наполняя силой и легким хмелем. Единственная радость в моем новом существовании.
Я осмотрелся. Наверху город почти опустел, приличные люди уже разливали шампанское, и никому не было дела до промерзших переулков. В самом переходе гулял лишь сквозняк, да глухой гул проезжающих машин напоминал, что мир живых еще колышется.
Прямо посередине, привалившись к грязной бетонной стене, валялся пьяный в стельку мужчина лет пятидесяти. Он спал лицом вниз, шумно и нелепо сопя носом на каждом выдохе. Опустившийся, небритый тип в засаленной куртке, вокруг которого стоял густой, ядреный дух дешевого пойла. Мое обострившееся обоняние среагировало мгновенно, вновь разжигая ту самую глухую ярость, что вскипела во мне после дурацкого фильма. Лютую злобу ко всему, в ком еще теплится искра жизни.
Пускай упыри и лишены нежности, но это бесконечное, жгучее чувство у нас никто не отнимет. Пожалуй, на всем земном шаре никто не умеет презирать и ненавидеть сильнее, чем мы. Я смотрел на этого алкаша и ненавидел его за сивушный смрад. За то, как бездумно и глупо он разбазаривает сокровище, которое у него есть. То, чего я и мне подобные лишились навсегда. Величайший дар, который люди привыкли топтать ногами.
Жизнь. Моя ярость питалась тем, что его сердце все еще билось.
Этот опустившийся маргинал, ничтожество, пропившее человеческий облик, добровольно замерзал в новогоднюю ночь на холодном полу перехода. И он продолжал жить. А я — нет.
Я сделал шаг вперед. Потрогал его ладонь — пальцы уже закоченели. Мужик был на грани: если оставить его здесь, к утру в морг повезут очередной окоченевший труп. Учитывая количество выпитого, он бы даже не проснулся.
Но черта с два я дам ему так легко отделаться! Я протяну ему руку помощи. Мы же цивилизованные люди, верно?
Наклонившись, я мертвой хваткой вцепился мужику в ворот, оторвал его от пола и хорошенько встряхнул. Внутри меня клокотала ледяная ярость, и я мысленно обрушил эту ментальную волну на свою добычу.
В моей нынешней жизни есть свои плюсы — обретаешь кучу полезных навыков. Смертоносных, жутких, идеальных для охоты или маскировки. Они безупречно работают, когда нужно выследить жертву или скрыться в толпе, но они абсолютно бесполезны для тела, давно утратившего жизнь.
Мощным телепатическим импульсом я мгновенно выжег алкоголь из его мозга и швырнул бродягу в сторону. Пролетев пару метров, он больно ударился о стену, вскочил на ноги и в панике уставился на меня. Это стало его роковой ошибкой.
Вампирский гипноз — страшная штука, ни один живой экстрасенс с этим не сравнится. Я намертво пригвоздил его к месту, парализовав мышцы, но оставив сознание кристально чистым. Мужик чувствовал и понимал абсолютно все. Его зрачки расширились от ужаса, он дико вращал глазами, пытаясь сломать мою волю, но тщетно. Я не торопясь приближался, обнажая клыки в хищном оскале. Смаковал каждую секунду, позволяя ужасу завладеть им целиком. Настоящий кошмар наяву, разыгравшийся не на экране, а в грязном подземном переходе в центре столицы. И происходило это с ним — никчемным обывателем, который плыл по течению, но сейчас судорожно цеплялся за свою паршивую шкуру.
— Ы-ы... М-мм... — выдавил он сквозь сжатые челюсти.
Я слегка ослабил ментальные тиски, позволяя ему разомкнуть губы. Своеобразный прощальный жест. Я же не зверь.
— За... за что?.. — прохрипел несчастный.
— А чем ты лучше меня? С какой стати тебе топтать эту землю, пока я обречен влачить это существование.
Через минуту я уже поднимался по ступеням с противоположной стороны перехода. Наверху по-прежнему суетились редкие прохожие, шуршали шинами припозднившиеся авто. А там, внизу, остались лишь остекленевшие глаза, уставившиеся в грязный потолок — глаза человека, так и не понявшего ценность подарка под названием «жизнь».
Страха перед законом я не испытывал. Вопреки мифам, следы от укусов затягиваются за полчаса — ферменты в нашей слюне творят чудеса. Да и выкачать всю кровь до капли невозможно, а эксперты в морге не станут высчитывать объем до миллилитра. Официальный вердикт окажется донельзя скучным: острая сердечная недостаточность на фоне хронического алкоголизма. Никаких вопросов к следствию. Риска ноль. Но и радости я не почувствовал. У мертвых не бывает чувства радости и удовлетворения.
На лестничной клетке царил полумрак. Сколько помню этот дом, лампочки тут горели по праздникам. Я не спеша шел вверх по ступеням, предварительно разворотив входную дверь с электронным замком. Физическая боль нам неведома, мышцы способны развивать колоссальную силу, а регенерация мгновенно затягивает любые микротравмы. Так что хлипкий металл не преграда для голодного хищника.
В голове роились мысли. Воспоминания накатывали волнами. Я поднимался по до боли знакомым пролетам и пытался разобраться: как я дошел до такой жизни ? Где была та точка невозврата? И проклятие это или дар?
Все случилось на службе, около года назад. Перспективный парень, отличная физическая форма, кандидат в мастера спорта... Закономерный итог — спецназ военной разведки. Служба шла нормально: кормили сытно, снаряжали отлично, разве что секретность жуткая и никаких увольнительных. Но к жесткому режиму привыкаешь быстро, переносишь его на автомате и лишних вопросов не задаешь. Скучать не приходилось — постоянные выходы на задачи, вертолетные высадки, штурмовые вылазки... Иногда учебные, но чаще — самые настоящие, боевые.
И тут перед глазами встало лицо Фимы Снайпера. Его вечная язвительная ухмылка. Мерзкий контрактник со смертельно бледной кожей и тяжелым, мудрым взглядом — мой создатель и гуру. Существо, которое я презираю сильнее всего на свете. Сил нет, как ненавижу. Сильнее, чем себя самого. Это ведь он в красках расписал мне прелести «вечного бытия» — так, на всякий пожарный, если пулю поймаю. Мол, отряхнешься, встанешь и пойдешь дальше, только правила игры немного изменятся. И ведь мы, сопляки, повелись! Никто всерьез не воспринял, думали — армейская байка, ритуал посвящения, шутка юмора...
Кретины.
Вот и знакомая обивка двери. Я нажал на кнопку звонка. Изнутри донесся приглушенный женский голос:
— Сейчас, секунду! Славик, подожди, я открою!
Славик, значит? Ну надо же, как удачно я заглянул.
Дверь распахнулась. На пороге замерла ОНА. На ней было сногсшибательное черное платье из шелка с умопомрачительным вырезом. Темные тона ей всегда шли, да и в декольте было на что посмотреть. Я в упор разглядывал ее, пытаясь отыскать внутри хоть искру былых чувств. Безрезультатно. Внутри царила абсолютная, звенящая пустота. И ради этой девки я когда-то был готов на все?
— Ты?! — Надя оцепенела, ее глаза округлились от шока. Она побледнела и застыла как изваяние. — Но как... Ты же погиб! Нам пришла похоронка!
— Как видишь, слухи преувеличены, — бесстрастно ответил я и плечом отодвинул ее в сторону. Она даже не пыталась меня задержать, понимая, что это бесполезно.
— Проходи... — едва слышно прошептала она, отступая в глубь квартиры.
Жилье было скромным — обычная однушка. По центру комнаты красовался накрытый стол, заставленный праздничной закуской. В центре высилась пара бутылок игристого. Рядом стоял диван, уже разобранный и застеленный шелковым бельем — полная боевая готовность к романтическому вечеру. Тот самый диван, на котором мы старались урвать каждую свободную минуту перед тем, как меня угнали отдавать долг Родине...
Тот самый, который она теперь делит с каким-то Славиком, ради которого расфуфырилась в это чертово платье...
— Витя, господи, что произошло? Где ты пропадал? Как тебе удалось спастись? — ее голос сорвался на дрожь.
— Ты меня предала, — отрезал я, не размениваясь на прелюдии. Я посмотрел на нее тяжелым взглядом, парализуя ее волю, но пока не прибегая к прямому внушению.
— Я... — она осеклась, не находя слов.
— Мне оставалось всего шесть месяцев до дембеля. Зачем, Надя? Неужели нельзя было потерпеть несчастные полгода? Я ведь жил мыслями о тебе. Верил каждому твоему слову! Думал, у меня есть надежный тыл!
— Прости, я не хотела... — она разрыдалась, по щекам потекла тушь. — Это была глупость, Вить. Все наши отношения — сплошная ошибка! Ты ничего не понимаешь! Между нами не было настоящей любви! Я осознала это, только когда ты уехал...
— И у тебя не хватило духу сказать мне это лично? Предпочла прислать ту сухую мерзкую записку?
— СЯДЬ! — гаркнул я так, что стены задрожали.
Она с тихим писком рухнула на ближайший стул. Я же бесцеремонно залез на диван, подобрав под себя ноги — старая привычка из прошлой жизни. Надо же, тело сдохло, а замашки остались.
— Я побывал в настоящем аду, — глухо начал я. — И каждый раз, когда мы шли под пули, сжимая автомат, я мысленно повторял твое имя как молитву. И это вытаскивало меня из любой передряги. Я свято верил, что дома меня ждут. Что за спиной — монолитная стена, которая не рухнет. Это давало силы оставаться человеком среди трупов, не сойти с ума в той мясорубке, выжить вопреки всему!
Может, ты и права, и это был самообман, — я брезгливо похлопал ладонью по покрывалу. — Не знаю. Жизнь — сложная штука, люди сходятся и расходятся. Время бы все расставило по местам. Но я был уверен, что ты хотя бы дождешься моего возвращения, чтобы объясниться. А вместо этого получил твое прощальное письмо...
Я замолчал. В моей мертвой груди по мере этого монолога начало твориться нечто странное, проснулись какие-то забытые механизмы. Передо мной сидела девчонка, о мести которой я грезил долгими месяцами. Мечтал, как приду и разорву ее на куски голыми руками. Но вернувшись в город, я неделями топтался на месте.
Упыри не знают любви, не знают сострадания и уж точно обделены страхом. Я не испытывал к ней прежних чувств, не горел яростью и не боялся ее. Но почему-то ноги не шли к этому проклятому подъезду, рука отказывалась дергать ручку знакомой двери...
...Пока я чисто случайно не сходил на этот приторный фильм про сопливую вампирскую любовь.
— Я ведь прекрасно видел ту растяжку, — тихо продолжил я. — И наступил на нее осознанно. Хотел поставить точку, думал, так будет проще для всех.
Она лишь беззвучно глотала слезы, глядя на меня полными ужаса глазами.
— Вот только одного не учел. То, чем меня заразил наш старшина Фима Снайпер. Тот уверял, что эта дрянь спасет от гибели в крайнем случае. И ведь не соврал, зараза, действительно вытащила с того света! Только забыл предупредить, какую цену придется заплатить за это... Я не сдох. Надя, я остался чужим этому миру, но живым! Стал кровососущей тварью, про которых снимают дешевые ужастики. Мы существуем прямо среди вас, ходим по тем же улицам, ведем свою скрытную, жуткую жизнь, а вы даже не замечаете. И эти монстры вытащили меня с того света. Полгода я балансировал на грани. Пока ткани, кости и внутренние органы заново срастались, Фима буквально с ложечки поил меня человеческой кровью, вытаскивая из небытия. В том полубреду я думал, что это затянувшийся кошмарный сон. Но реальность оказалась куда страшнее — настоящий ад начался, когда я окончательно пришел в себя. Я — труп. Я — хищник.
Я снова смолк, глядя на ту, что когда-то была для меня всем. Наконец-то пазл в голове сложился, и я понял, что за цунами бушует внутри. Холодная, кристально чистая, расчетливая ненависть. Девчонка, сидевшая напротив, нанесла удар в самый неподходящий момент, когда я был беззащитен. И я сломался. Превратился в чудовище из ночных легенд только потому, что она меня предала.
Я стал монстром по ее вине.
Вот почему я оттягивал эту встречу. Где-то на затворках сознания, которого у меня теперь формально нет, этот ледяной расчет победил горячую злобу. И я отчетливо осознал: мне не будет покоя... пока дышит эта мразь.
— И все же я признателен старшине за шанс вернуться и отдать долг. Тебе, моя хорошая!
Мой взгляд хищно блеснул, белки глаз налились багровым цветом.
— Витя, умоляю, не надо! — она в панике вскочила со стула и попятилась к выходу. — Я не виновата! Я ведь ничего не знала!
— Еще как надо! — я сузил глаза, намертво перехватывая ее взгляд и обрушивая всю ментальную мощь. — Все ты знала! Знала, как мне там хреново! Знала, что я дышал только тобой!
— Не-е-ет!!! — Надя сорвалась на ультразвуковой визг.
Она дико дернулась, и моя ментальная хватка соскользнула. Неожиданно. Редко встретишь среди смертных такую сильную волю. Но глобально это ничего не меняло.
Она рванула в прихожую, но с моей запредельной скоростью это был пустой номер. Я перехватил ее у самой двери, сгреб в охапку, как нашкодившего щенка, и уволок обратно в комнату. Она брыкалась, оставляла ногтями царапины на моих руках, а в последний момент умудрилась ухватить со стола вилку и с разворота всадила ее мне прямо в грудину...
Я расхохотался — громко, раскатисто, эхом по всей квартире. Сама напросилась на демонстрацию. Мертвому телу глубоко плевать на подобные зубочистки, но для неподготовленного зрителя перформанс незабываемый.
Одним движением я швырнул ее на диван и выдернул столовый прибор из груди. Ни капли крови. А затем методично, несколько раз подряд, вонзил вилку обратно в себя: в грудь, в предплечье, в живот. Результат нулевой. Надя, созерцая это безумие, тихо заскулила, забившись в угол дивана и обняв колени.
— Ну что, убедилась? Мы реальны. И мы очень близко.
— Я не хотела... Прости меня, Витенька...
Решила разжалобить покойника слезами? Какая нелепость.
— Я правда не хотела... Я не представляла, через что тебе пришлось пройти!
— Это плохая отговорка.
Я хищно улыбнулся, предвкушая ее дальнейшие мучения. Убивать ее в мои планы не входило. Я приготовил кое-что похлеще. Отправить ее на тот свет — слишком легкий исход. Оставить ее жить, зная, что она легко отделалась, пока я обречен на вечные скитания между жизнью и смертью? Нет уж, этот груз не дал бы мне покоя и через век.
Ледяная злость внутри буквально пела от восторга. Похоже, я ошибся: подобие эйфории упырям все-таки доступно. Но это не радость и не блаженство, я все равно остаюсь эмоциональным калекой.
Я придвинулся ближе. Плавным движением убрал пряди волос с ее шеи. Склонился к бледной коже. Она даже не дергалась, лишь тихо, обреченно всхлипывала.
— Ты отобрала у меня будущее, дрянь. Теперь ты на собственной шкуре прочувствуешь, каково это — лишиться всего.
— Не убивай... Пожалуйста, пощади... — выла она, размазывая косметику по лицу.
— Я не лишу тебя жизни, дорогая, — ухмыльнулся я, пропуская ее густые локоны сквозь пальцы. — Я подарю тебе нечто большее. Я научу тебя искусству ненависти!..
Спустя пять минут все закончилось. На смятом диване распласталось тело некогда эффектной девушки. Ее кожа стремительно теряла краски, глаза наливались пугающей краснотой, а конечности сводило крупной дрожью.
— Зачем... За что ты так со мной? — едва слышно шептала она, приходя в себя и осознавая масштаб катастрофы. — Ну не дождалась парня со службы... Эка невидаль, сплошь и рядом такое происходит!.. Откуда столько жестокости? — ее затрясло, тело выгнулось дугой. Трансформация — штука болезненная, но это были последние судороги живой плоти. Через полчаса она навсегда позабудет, что такое боль.
— А почему тебе должно быть лучше, чем мне? — бросил я напоследок. Развернулся и покинул квартиру.
На первом этаже мне попался представительный молодой человек с роскошным букетом белых роз. Моя интуиция подсказала, что романтический ужин у парня сегодня явно сорвется.
Минул еще один год. Время пролетело незаметно. Завтра город снова погрузится в праздничное безумие: звон бокалов, брызги шампанского, речи президента и все в таком духе. Поразительно, как быстро сменяются календари.
Вот уже два года, как я существую в этом статусе. Что поменялось? Да практически все. Я освоился, втянулся в систему. Сумел обуздать ту первобытную ярость, которая разрывала меня на куски в первые месяцы. Старшие товарищи по клану не врали: у всех неофитов так крышу рвет. Стартовый год — самый адский, потом отпускает.
Теперь у меня чистые документы на другое имя, новый круг контактов, солидный доход. (Услуги первоклассного киллера всегда ценятся высоко.) Роскошное жилье на Тверской, загородная резиденция в охраняемом поселке. Дорогой внедорожник. Вот только весь этот антураж мне даром не сдаллся. К чему эти атрибуты роскоши, если ты не можешь их оценить? Почувствовать тепло утреннего солнца? Вдохнуть аромат скошенного луга? Мои рецепторы мертвы: я вижу свет, ощущаю влажность воздуха и малейшие колебания ветра, но давно утратил способность воспринимать мир по-настоящему. Ветер для меня — лишь движение воздуха, роса — конденсат на траве, а солнечный свет — опасное излучение, способное оставить ожоги. Зачем все это, если единственное, что имеет значение и возвращает вкус к существованию — это свежая человеческая кровь?
Я вынырнул из воспоминаний и притормозил у обочины, всматриваясь в темноту. Сашка заметно раздался в плечах, повзрослел. Через несколько месяцев выпускной. Что дальше? Подаст документы в Бауманку, как планировал? Или приоритеты сменились? Я ведь так и не отважился выйти на связь с семьей. К чему бередить старые раны: они только-только смирились с потерей, мое появление сделает лишь хуже.
Тем временем брат довел свою пассию до дверей подъезда, они долго о чем-то ворковали под козырьком. Затем... Затем последовали долгие поцелуи. После чего сияющий Сашка припустил в сторону подземки, надеясь проскочить до закрытия.
Я мягко нажал на газ, и машина покатилась вперед, держась на безопасной дистанции. Да, как выяснилось, в моем остывшем сердце нашлось место не только для злобы. Кусочек человечности там все же уцелел. В какой-то момент я не выдержал и разыскал своих, устроивших быт без моего участия. Не ради диалога, просто постоять в тени, поглядеть издалека: как они там, сильно ли сдали? С какими бедами сталкиваются?
Мама как-то сразу сникла, осунулась. У отца прибавилось седых волос и глубоких морщин. А Сашка... Каким был раздолбаем, таким и остался. Вроде бы все шло своим чередом, но в их глазах, в повадках, в случайных вздохах навечно поселилась невидимая вуаль тихой, невыплаканной скорби.
Именно тогда, стоя под их окнами, я осознал, что способность сопереживать возвращается. Каким бы монстром я ни стал, во мне течет их кровь. Они — моя единственная ниточка с прошлым, и я обязан оберегать их, пускай они никогда об этом не узнают. Это нужно было даже не им, а мне самому, чтобы окончательно не превратиться в зверя.
И я оберегал. Регулярно организовывал анонимные денежные переводы. Негласно подставлял плечо отцу в его бизнесе, действуя через подставных лиц. А как-то раз совершенно случайно увидел Сашку во дворе, когда его, возвращающегося со свидания, прижала местная гопота.
В ту ночь я знатно утолил голод, правда, брату пришлось основательно подтереть память. С тех пор я регулярно присматриваю за ним, когда этот юный ромео задерживается с девчонками. Места у нас тихими не назовешь, а парню еще и восемнадцати нет.
Брат скрылся в подземке. Я припарковался, вышел из салона и решил пройтись пешком. Вдруг краем глаза уловил смазанный силуэт в переулке. Инстинкты сработали мгновенно — я двинулся на перехват.
Силуэт метнулся вглубь темных дворов, но как-то нехотя, словно заигрывая со мной. Я настиг цель в три счета и одним мощным рывком впечатал в сугроб, заломив руку за спину.
— Надя?
Новоиспеченная хищница с горящим взором вызывающе улыбнулась мне из снега.
— Что ты тут забыла? — я отпустил ее и сделал шаг назад.
— Вышла на промысел, дорогой, — промурлыкала она, поднимаясь и грациозно отряхивая пальто. — Мне ведь теперь тоже нужен рацион, не так ли? Ты же сам наградил меня этим восхитительным подарком — вечностью! — она разразилась жутким, истеричным хохотом. — Труп, зато бессмертный! — в ее глазах полыхнуло безумие. И я разглядел там такую бездонную, концентрированную ненависть, какая мне и не снилась.
— Ищи себе другие угодья! — процедил я сквозь зубы.
— Что, занервничал, любимый? — приторным шепотом отозвалась она, сузив глаза.
В ту секунду я открыл в себе новое чувство. Страх. Настоящий, парализующий ужас за жизнь тех, кто мне дорог.
— Я сотру тебя в порошок, если ты хоть на метр к нему подойдешь!
— Сделай одолжение, милый! А то у самой духу не хватает покончить с этим! — огрызнулась она и растворилась в глухой подворотне. С неба посыпалась мелкая крупа. Я с размаху всадил кулак в кирпичную кладку, раскрошив пару камней, грязно выругался и побрел обратно к автомобилю.
Я бесцельно бродил среди предновогодней толпы на Манежной площади, отчаянно пытаясь поймать отголоски чужого веселья. Прочувствовать эту атмосферу праздника, а не просто констатировать факт, что людям хорошо. Тщетно. В кармане противно завибрировал телефон. Этот гаджет всегда издавал мерзкие звуки, когда дело пахло керосином. Хороших известий он мне не приносил по определению, потому и бесил неимоверно.
— Слушаю, — я прижал трубку к уху.
— С наступающим тебя, ненаглядный! Новых свершений в новом году! — раздался в динамике вкрадчивый, томный голос, после чего вызов сбросили.
Надя. Внутри все похолодело. Слишком много торжества было в ее интонации. Слишком явный вкус победы.
«Сашка!» — набатом ударило в мозг.
Я пулей полетел к парковке. Братишка, только держись. Что эта тварь задумала?
Праздничная Москва мелькала перед глазами сумасшедшим калейдоскопом неоновых вывесок и фонарей. Я выжимал из движка все возможное, подрезая плетущихся обывателей, пролетая перекрестки на красный, тараня всех, кто мешал обгону. Вслед летели проклятия и сигналы, но мне было плевать. Главное — успеть.
Минут через пятнадцать я затормозил у дома Сашкиной пассии. Напряжение немного спало.
Там во дворе тусовалась огромная, подвыпившая компания подростков. Они вовсю взрывали петарды, запускали салюты, весело орали и прикладывались к горлышку бутылки, где было явно не детское шампанское. Среди них мелькнула знакомая куртка — Сашка, раскрасневшийся, веселый, прижимал к себе подругу. Успел. И тут мобильник ожил снова. Тот же абонент.
— Да? — дурное предчувствие тяжелым комком подкатило к горлу.
— Привет еще раз, любимый. Слушай, а та серая игрушечная машинка с открывающимися дверцами — твоя детская забава?
— Что ты несешь?! — сердце внутри словно сковало льдом.
— Я говорю, моделька «копейки» серого цвета, у которой капот открывается. Она у них в гостиной на самом видном месте в серванте пылится... Похоже, хранят как память об ушедшем сыночке!
Я бросил трубку, прыгнул за руль и взмолился всем богам, в которых никогда не верил, лишь бы успеть.
И снова безумная гонка по перекрытому городу. Срезал дворами, сносил шлагбаумы, местами обдирая борта о столбы и чужие бамперы, не сбавляя обороты ни на секунду, хотя рассудком понимал: я уже опоздал...
...В центре обеденного стола высились нетронутые праздничные блюда. В углу комнаты привычно мигала разноцветными лампочками старая искусственная елка, увенчанная красной звездой. На тумбе бубнил телевизор, транслируя дежурный новогодний огонек с примелькавшимися звездами. Все выглядело в точности так же, как и пять, и десять лет назад. В той далекой, безвозвратно утерянной жизни.
Отец с матерью сидели на диване, нежно обнявшись, будто прилегли вздремнуть. Вот только грудные клетки не двигались, а на губах застыли едва заметные, безмятежные улыбки. На скатерти, прижатая той самой серой железной машинкой с открытым капотом — моей любимой детской игрушкой, — белел листок бумаги со знакомым размашистым почерком:
«С праздником, любимый!
P.S. Они ушли спокойно, во сне. Я проследила. Думаю, теперь их мучения закончились».
Если бы упыри могли проливать слезы, я бы разрыдался.
Но наши глаза всегда остаются сухими. Мы разучились плакать.
Я бессильно опустился на край стула. Хотелось выть диким зверем. Забраться на крышу самой высокой высотки и орать благим матом, проклиная день своего второго рождения.
Я медленно поднялся и направился к выходу. Она умыла меня. Просчитала на два хода вперед. Расквиталась за все. Нащупала единственную уязвимую точку и хладнокровно уничтожила. Без тени сомнения. Ровно так же, как я сам поступил с ней год назад, в такую же волшебную ночь. И ведь самое паршивое — если я сейчас порву ее на части, она лишь облегченно вздохнет и сама подставит шею под удар.
Я вышел на морозный воздух. На противоположной стороне улицы темнел силуэт ее седана. На снегу возле машины лежал Сашка. Лицо бледное, как мел — пульса не было уже минут двадцать. Впрочем, к этому я был готов, финальный аккорд ее мести. Выдернуть меня ложной тревогой в один конец города, а пока я мечусь, нанести удар в тылу. Элементарно и гениально.
Я поднял тяжелый взгляд на стоящую неподалеку хрупкую бледную фигуру. В ее глазах плясали отблески багрового пламени.
— Они-то тут при чем? Тебе ведь я был нужен, они перед тобой не виноваты!
— Знаешь, я ведь тоже ни в чем не была виновата, — сочувственным, почти нежным тоном отозвалась она. — Но тебя это не остановило. Теперь квиты.
Она на секунду замолчала и безразлично пожала плечами.
— А ведь ты был прав, Вить. Это потрясающее состояние — ненавидеть. Столько сладости в этом чувстве, особенно когда доводишь дело до конца... Знаешь, ни с чем не сравнимый кайф, даже слов подходящих не найду, чтобы описать. Спасибо, что открыл мне глаза на этот мир, любимый!
Она всегда выплевывала это слово с особой издевкой, но сейчас в ее голосе звенело лишь безграничное презрение. Надя протянула мне массивный полуметровый разделочный нож с идеальной заточкой. Одного хорошего замаха хватит, чтобы снести башку. А потеря головы — единственное, с чем не справляется наша хваленая регенерация.
Я молча взял рукоять. Она шагнула ближе и послушно убрала волосы с шеи.
— Надя, почему... почему именно так? — сорвался на хрип мой собственный голос в морозной тишине.
— А почему тебе должно быть лучше, чем мне?
Автор: Кусков Сергей
