«Меня зовут Анатолий Борисович Громов, я 1946 года рождения. Обычный пенсионер, вдовец, детей бог не дал. Эту записку я бросаю в ваш почтовый ящик, Марья Ивановна, чтобы вы знали правду: я не пропал без вести, не погиб и не сошел с ума. Со мной все в порядке, просто я наконец решился сделать этот шаг.
Вы ведь помните, как мы с вами переживали из-за странных исчезновений наших ровесников и тех, кто чуть помоложе? В таком маленьком провинциальном городке подобные новости разлетаются мгновенно. Помните наши страхи? Мы ведь из дома лишний раз боялись нос высунуть, все думали: выйдешь так на прогулку, подкараулит в темноте какой-нибудь подонок, ударит трубой по затылку — и не станет Анатолия Борисовича. Так вот, умоляю вас, отбросьте страх и дочитайте мое послание. В нем нет совершенно ничего пугающего. Более того, я искренне надеюсь, что мой поступок придаст и вам смелости.
Все началось с того, что во время очередной вечерней прогулки я случайно забрел на заброшенную строительную площадку за Заводским районом. Там, прямо на земле, лежала обыкновенная межкомнатная дверь. Вечер выдался холодным и хмурым, накануне как раз насыпало снега, который так и не растаял. По идее, белая дверь должна была слиться с сугробами, но она почему-то отчетливо выделялась. Меня сразу зацепило то, что к этому месту вела цепочка следов, а вот обратно никто не возвращался — отпечатки обуви словно обрывались. Первая мысль была прозаической: может, под дверью скрывается старый погреб или заброшенный блиндаж? Однако, когда я ухватился за ручку и приподнял ее, внизу оказалась лишь промерзшая грязь да пожухлые пучки травы. Вы знаете, я никогда не верил в мистику, но в тот момент внутри что-то екнуло, пробежал неприятный холодок. Я опустил створку на место и поспешил убраться оттуда подобру-поздорову.
После этого я несколько дней обходил стороной тот пустырь. Как раз в те дни вы поделились со мной новостью об исчезновении нашей хорошей соседки, Клавдии Петровны. Это казалось полной чертовщиной, ведь она последние года три вообще была прикована к постели и не ходила. Вы еще рассказывали, ссылаясь на ее дочку, что дверь в комнату Клавдии Петровны была распахнута настежь, одеяло смято, а вся верхняя одежда и теплая обувь так и остались в прихожей.
В тот же вечер ноги сами как-то незаметно привели меня обратно к пустырю. Стариковская бессонница опять не давала покоя, а прогулки на холодном воздухе обычно помогали заснуть. К тому времени намело еще больше снега, на улице прилично подморозило, так что вокруг не было ни души. Заброшенная стройка встретила меня мертвой тишиной, но из головы никак не выходили те странные следы. И стоило мне вспомнить о них, как взгляд выхватил свежую дорожку отпечатков. Кто-то шел абсолютно босиком, свернул с протоптанной тропинки и направился в самую глубь пустыря. Сердце тревожно застучало, перед глазами сразу возник ваш рассказ о Клавдии Петровне. Охваченный нехорошим предчувствием, я пошел строго по следам, внутренне готовясь к самому худшему финалу. Но, к моему удивлению, впереди показалась все та же дверь. Следы уходили прямо под нее, а вокруг искрился чистый, нетронутый снег. Я уже протянул руку, чтобы снова поднять дверь, как вдруг в морозном воздухе отчетливо запахло цветущей липой и послышался заливистый детский смех. Другой бы на моем месте бросился бежать от испуга, но меня вдруг накрыло такое невероятное чувство легкости, будто с плеч скинули лет тридцать, если не все тридцать пять. Я растерянно огляделся по сторонам. Медовый аромат липы становился только гуще. Смех повторился, и теперь я точно понял: он доносился прямо из-под лежащей на земле двери.
На этом моменте вы, наверное, решите, что старик окончательно свихнулся. Но я умоляю, дочитайте. В ту минуту я и сам усомнился в собственном рассудке, однако пальцы уже сжали холодную ручку, и я потянул дверь вверх.
Меня буквально ослепил мощный поток яркого света, так что пришлось заслонить лицо рукой. Вместе с этим сиянием из глубин хлынули запахи знойного, беззаботного лета, а в переливах детского смеха я вдруг начал различать голоса тех, кого любил и помнил всю жизнь! Я услышал Кольку Воробьева, с которым мы делили одну парту в начальной школе — он еще забавно картавил. Расслышал звонкий голос Танюши, нашей бессменной старосты. Мишка Коршунов, Витька Седых — все они были там, внутри этого ослепительного света. И знаете что? Голос Клавдии Петровны я тоже узнал. Точнее, Клавы Синицыной, какой она была тогда. Самой красивой девчонкой нашего двора. Пишу эти строки, а у самого щеки горят, как у мальчишки.
Но самое поразительное — они тоже меня увидели! «Толя!» — весело закричали они наперебой. «Толька! Иди скорей к нам, пасуй!»
Я отчетливо услышал глухой стук мяча о землю и веселое чириканье воробьев, купающихся в теплой пыли. Я понемногу убрал руку от лица. Глаза сначала резало, но потом зрение приспособилось к этому безумному свету. И в глубине этого сияния проступили знакомые очертания. Я увидел линию горизонта, старые деревянные футбольные ворота — помните, как мы пропадали на этом самом пустыре целыми днями, а матери не могли докричаться нас к ужину? Разглядел я и силуэты ребят, которые отчаянно махали мне руками, зазывая к себе.
Меня вдруг обдал необъяснимый страх перед тем, что еще я могу там увидеть, и я резко захлопнул створку. Волшебный свет тут же погас, летнее тепло исчезло вместе с ароматами, а меня пробил такой сильный озноб, что застучали зубы. Взглянул на наручные часы — стрелки показывали половину первого ночи. Выходит, я простоял там целых тридцать минут, которые пролетели как одно мгновение! Кое-как разогнув затекшую спину, я побрел к дому.
Колено опять ныло на перемену погоды, поэтому прогулки даются мне все тяжелее. Ваша самодельная мазь, конечно, немного притупила боль, но внутрь сустава будто вогнали раскаленный металлический прут. Я не смыкал глаз до самого рассвета, перебирая в памяти школьные годы, старых товарищей. Вспомнил, как нас принимали в пионеры. Ожил каждый забытый сон, каждая юношеская надежда. Раньше и не думалось об этом, а тут прямо прорвало. Но сильнее всего я тосковал по той невероятной, молодой легкости в теле, которую почувствовал, едва приоткрыв дверь. Так и промучился в постели, пока к утру нога наконец не утихла.
Марья Ивановна! Вы уж не серчайте, что я в последние дни к вам почти не заглядывал. Дело в том, что я каждую ночь втайне пробирался к той заброшенной стройке. Дверь оставалась на прежнем месте, вот только ни лета, ни моих друзей за ней больше не оказывалось. Под ней чернел лишь унылый кусок замерзшей земли. Я был на грани отчаяния, проклинал себя за то, что мне на исходе лет явилось настоящее чудо, а я испугался и захлопнул перед ним дверь, оттолкнув протянутую руку. А потом до меня дошло — нужно было вспомнить точное время. На часах ведь было ровно полпервого ночи. Так что мне пора закругляться с письмом, на часах уже одиннадцать вечера, а до пустыря идти прилично. Когда окажусь на месте, я просто открою ее, но теперь уже не отступлю. Я шагну внутрь, присоединюсь к ребятам, мы попинаем мяч, а потом побежим пить ледяную воду прямо из колонки на перекрестке. Я очень надеюсь, что вы найдете в себе силы последовать за мной. Если решитесь — запомните: ровно полночь, пустырь за Заводским районом. Дверь вы увидите сразу, падающий снег почему-то обходит ее стороной. И когда вы потянете ручку на себя, обещаю, я буду звать вас громче всех!
С искренним уважением и верой в скорую встречу,
Толик».
***
Несколько молодых оперативников в форменных куртках прочесывали заброшенную территорию на окраине небольшого областного городка. Стоял теплый весенний месяц, сугробы стремительно оседали, обнажая серые камни, раскисшую глину и округлые холмики, которые зимой казались обычными элементами зимнего пейзажа, не вызывавшими никаких подозрений у прохожих.
— Ловите еще одного «подснежника»! — громко крикнул один из сотрудников, счищая мокрый снег со старого, покрытого морщинами лица. — Какая нелегкая несет их сюда в самые морозы? Всем отделом ведь искали, а сошел снег — и вот он, нашелся.
Странно было другое — зимой этот пустырь прочесывали вдоль и поперек, даже кинологов привлекали. Тогда ничего не обнаружили. И еще одна деталь бросалась в глаза: все найденные здесь тела улыбались. Старики, старухи — беззубые, с серыми металлическими коронками или протезами — все они сохранили на лицах такое выражение, словно маленькие дети, которым только что подарили долгожданную игрушку.
Тяжело вздохнув, оперативник распрямился, размял затекшие пальцы и широко замахал руками, подзывая к себе остальных членов группы.
Никто из стоящих на пустыре мужчин не обратил внимания на то, как в сыром весеннем воздухе на мгновение отчетливо повеяло густым, сладким ароматом цветущей июльской липы.
Автор: Albertia Inodorum
