Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 13. Глава 19
Первый толчок приходит в 6:47. Самое удивительное, что я глаза открываю ровно за секунду до него, будто тело моё узнаёт о начале родов раньше, чем успевает проснуться разум. Провожу несколько секунд в полной неподвижности. Смотрю в потолок, ощущая, как внутри медленно поднимается уже знакомая по прежнему опыту волна боли. Нарастает она неторопливо, уверенно, будто заранее знает, что мне от неё никуда не деться. Такие они, роды. В какой-то мере их можно назвать предсказуемой болью.
Считаю до пятидесяти в попытках отвлечься от этого неприятного ожидания. Но толку в этом мало, потому что вскоре новая схватка достигает своего пика, удерживает меня в напряжении и наконец отпускает, оставляя после себя тяжесть внизу живота и отчётливое понимание того, что это уже не ложная тревога и не очередная репетиция организма в стиле Брэкстона-Хикса.
Поворачиваю голову, чтобы сказать Игорю, мол, вот оно, уже началось, но постель рядом оказывается пуста. Провожу рукой по подушке и простыне, чтобы понять, давно ли он ушёл. Ткань ещё хранит тепло мужа. И это значит, что с момента, как он стал, прошло минут двадцать. Значит, можно его не звать, он уже уехал. Золотов всегда встаёт раньше меня и собирается быстро, как привык ещё в те годы, когда был курсантом военно-морского училища. Во сколько же он уехал? Смотрю на часы и понимаю, всё правильно, в четверть седьмого, полчаса назад.
Прежде, когда я ходила на работу, он меня всегда будил в чётко отведённое время. Это происходило за пять минут до его отъезда на работу. Он подходил к кровати, нежно проводил тыльной стороной ладони по моей щеке. Наклонялся, целовал и шептал: «Вставай, солнышко. Уже утро». Но с тех пор, как я оказалась дома после операции, Игорь больше меня не будит. Он это обосновывает тем, что я должна много спать. «Золотов, я же так в тюлениху превращусь, – шучу я в ответ. – Ты меня разлюбишь, когда стану толстая и круглая». «Мне мама в детстве давала пить тюлений жир. Говорила, от бронхита помогает. Как видишь, я толстым не стал. Так что зря ты на тюленей наговариваешь. И вообще ты у меня самая красивая на всём белом свете, такой навсегда останешься в моих глазах».
На прикроватной тумбочке обнаруживаю записку, написанную размеренным, аккуратным почерком контр-адмирала: «Родная, я вернусь, как обычно. Если вдруг что-то срочное, звони. Целую, люблю. Твой И». От этих слов я невольно усмехаюсь, потому что загадочное «что-то срочное» звучит так, словно речь идёт о внезапном домашнем форс-мажоре вроде лопнувшей водопроводной трубы, а не о рождении ребёнка. Будто малыша можно попросить немного подождать, пока отец закончит дела и освободит место в своём расписании.
Сажусь на кровать и опускаю ноги на пол, прислушиваюсь к собственному телу. Голова остаётся удивительно ясной, перед глазами ничего не плывёт, но где-то глубоко внутри уже начинает собираться следующая волна. До неё остаётся всего несколько минут, и организм словно заранее чувствует приближение боли. Вторые роды должны были бы приносить спокойствие и уверенность, однако память услужливо подсовывает совсем другие картины.
До сих пор слишком хорошо помнится первый раз: ослепительный свет ламп, собственный крик, разрывающий горло, ощущение, будто тело разваливается на части, и отчаянная клятва никогда больше через это не проходить. Тогда казалось, что ничего страшнее уже не случится. Казалось, этот ужас невозможно забыть. Но годы обладают удивительным свойством стирать острые углы даже самых тяжёлых воспоминаний, оставляя от них лишь поблекшие тени.
Иначе невозможно объяснить, почему сейчас приходится снова сидеть на краю кровати, ожидая появления на свет ещё одного ребёнка и мысленно признаваясь самой себе в очевидном: тогдашние обещания оказались не крепче утреннего тумана. Но есть ещё одно важное обстоятельство, из-за чего я постаралась их забыть. Потому что Олюшка, безусловно, моя любимая дочь. Только родилась она совершенно случайно. От короткой страстной связи с человеком, которого я когда-то сильно любила. Но теперь у меня новая большая любовь к жизни. И я решила родить второго ребёнка, поскольку мне очень хотелось, чтобы у нас с Игорем появился общий малыш.
Из коридора доносится знакомое шуршание домашних тапочек. В нашем доме только один человек в них ходит, все остальные в носочках или босиком. Это наша Роза Гавриловна проснулась и уже шагает сюда. У меня порой возникает ощущение, что она предчувствует события в этом доме. Несколько раз бывало, что заходила в комнату, где играют дети, ровно за несколько секунд до того, как расшалившаяся ребятня успевала что-то уронить или разбить. Или однажды случилось такое: я готовила у плиты, поставила рядом кастрюлю с горячим супом. Потом неловко развернулась, махнув рукой, и обнаружила, что кастрюли уже нет, – она переместилась на стоящий рядом стол. В первую секунду меня это немного шокировало. Не могла же сама перелететь? Но тут же я увидела, как из комнаты уходит Роза Гавриловна. Сразу всё стало на свои места: она подошла незаметно, взяла кастрюлю, водрузила её на подставку для горячего и удалилась.
Не проходит и минуты, как дверь открывается без стука, а на пороге появляется её невысокая крепкая фигура. Вместо приветствия следует внимательный взгляд и короткий вопрос:
– Ну? Пора? Или опять ложная тревога?
В её голосе нет ни паники, ни суеты. Только привычная деловитость человека, который за свою жизнь видел слишком многое, чтобы нервничать раньше времени. В руках уже парит кружка с чаем. В этом также ничего удивительного нет. Роза Гавриловна привыкла вставать примерно в половине шестого утра и отправляться сразу на кухню, так чтобы Золотов, который придёт туда завтракать, уже мог налить себе горячий чай и поесть. Потому что если экономка не приготовит ему завтрак, то он отправится на работу голодным. Просто ему по утрам лень возиться с продуктами. Должна же быть у контр-адмирала хотя бы одна маленькая слабость?
Скольжу взглядом по круглому лицу Розы Гавриловны с глубокими складками беспокойства возле губ, по натруженным рукам, крепко удерживающим кружку. Иногда эта её способность всё предусматривать немного раздражает. Иногда хочется доказать, что можно справиться самостоятельно. Но в такие моменты становится особенно ясно, насколько сильно успела возникнуть зависимость от её присутствия.
– Пора, – отвечаю спокойно. – Интервал четыре минуты. Пока без вод.
Она ставит чай на тумбочку, даже не спрашивая, хочется ли пить. И правильно делает. Обе прекрасно знаем, что сейчас ни один глоток в горло не полезет. Затем экономка открывает шкаф, достаёт заранее собранную сумку и одежду, в которой я поеду рожать.
– Я звоню Игорю Ивановичу.
– Пока не надо. Приедет, когда будет нужно. Сейчас от него всё равно больше суеты, чем пользы. Давайте сделаем так. Вы меня сейчас туда отвезёте, потом вернётесь домой и спокойно ему позвоните и сообщите. Не надо, чтобы он примчался в клинику. Ему там делать будет нечего. Всё равно ко мне не пустят первое время.
– Как это не пустят? Вы разве уже не главный врач?
– Вот поэтому прикажу, и не пустят. Пусть сначала всё случится. А уже потом посмотрим.
В ответ раздаётся характерное фырканье. Этот звук давно научился заменять целые предложения и обычно означает нечто вроде: «Глупость сказала, но спорить не стану». В данном случае Роза Гавриловна фыркает не просто так. Это её реакция на мою, как она считает, неуверенность в том, что всё будет хорошо. Но я просто врач, а мы не привыкли говорить однозначно. Потому что человек предполагает, а Бог располагает. Я сама много раз видела, как простейшие заболевания приводили к летальному исходу. Не то чтобы страдаю ипохондрией и пытаюсь себя запугать, но лучше пока не произносить ничего в духе «всё будет прекрасно».
Выхожу из комнаты, дом встречает привычной тишиной. Олюшка и Миша ещё спят в своих комнатах. Проходя мимо комнаты дочери, невольно приоткрываю дверь и заглядываю внутрь. Она лежит на боку, разметав по подушке длинные волосы. Потом заглядываю к Мише. Он свернулся калачиком. Подхожу, поправляю одеяло. От вида малыша, который такой милый, тёплый и нежный, вдруг становится трудно дышать. Совсем не из-за схваток. Каждый раз одно и то же. Разум прекрасно понимает, что происходит не расставание и не трагедия. Всего лишь поездка в клинику, после которой семья станет больше на одного человека.
Всё правильно, логично и давно запланировано. Но какая-то древняя, неподвластная логике часть души всё равно болезненно сжимается от необходимости оставить детей и уйти туда, где придётся пройти через боль в одиночку.
Тихо прикрыв дверь, направляюсь к выходу. Роза Гавриловна уже ждёт в прихожей с лёгкой курткой в руках. На дворе июнь, воздух достаточно тёплый, но она всё равно набрасывает её на мои плечи с таким видом, будто за окном январская метель. Спорить нет ни сил, ни желания.
Через несколько минут машина выезжает со двора. На заднем сиденье тесно, пахнет ванильным освежителем. Новая схватка накатывает резко и мощно. Впиваюсь пальцами э-э в край сиденья, сжимаю зубы так сильно, что начинают ныть скулы. Хочется заорать во всё горло, но сдерживаюсь, чтобы не напугать Розу Гавриловну. Всё-таки человек за рулём. Не хватало ещё, чтобы она дёрнулась, и мы врезались. Нам ещё ехать и ехать. Вскоре схватка проходит, и я понимаю, какую глупость сделала. Надо было позвонить в свою клинику и попросить прислать за мной машину «Скорой помощи». Отчего же я так не сделала? «Потому что ты, Элли, всегда заботишься больше о других, чем о самой себе. И мысль, что, пока ты отрывала бригаду от срочных вызовов, мог кто-то пострадать, тебя бы потом замучила», – приходит в голову ответ.
Роза Гавриловна время от времени поглядывает на меня в зеркало заднего вида. За всё время пути она ничего не говорит. Слова излишни. К тому же наша экономка очень опытный человек. Она о родах знает больше, чем многие молодые женщины вместе взятые. Потому понимает, что в такие моменты не нужно тревожить человека всякими пустяками. Особенно если человек этот сам врач и повидал рожениц и принял родов немало. В самом деле, ну что она мне может сказать? «Элли, у тебя всё будет хорошо?» или «Не надо бояться?» Не люблю пустопорожние выражения. Мне их и на совещаниях в комитете по здравоохранению хватает. Как сядут, как начнут болтать ни о чём. Уши пухнут, слушая.
Единственные слова, которые звучат во время пути, – во время моего звонка в отделение неотложной помощи. Я не смогла дозвониться до Барченковой (видимо, оставила аппарат в кабинете, а сама занимается пациентами), а номера Сафаряна у меня почему-то в телефоне не оказалось. Видимо, забыла записать. Поэтому пришлось звонить в регистратуру. Услышав мой голос, администратор Достоевский страшно обрадовался.
– Эллина Родионовна, как вы себя чувствуете? У вас всё хорошо? Как же я рад слышать ваш голос!
– Здравствуйте, Фёдор Иванович. Спасибо, со мной всё благополучно. Вот, еду к вам.
– К нам? – в его голосе тут же возникает тревожность. – У вас что-то случилось? Вам плохо?
– Нет, со мной всё прекрасно, просто я рожаю.
Достоевский на пару секунд замер, растерявшись. Нормальная мужская реакция.
– А что же вы к нам? У нас же… вам же надо… в неонатальное, – забормотал он.
– Приеду к вам, посижу немножко, переведу дыхание, а потом отправлюсь наверх рожать. Так понятно?
– Да-да, конечно, я прямо сейчас побегу к Володарскому предупредить.
– Замечательно, скоро буду.
Клиника имени Земского появляется из утреннего тумана как большой белый корабль, и знакомый вид не даёт привычного спокойствия, хотя за столько лет здесь всё должно было стать почти автоматическим фоном. Но сегодня тело живёт по собственному ритму, и очередная схватка накрывает ровно в тот момент, когда машина останавливается у входа в отделение неотложной помощи, заставляя замереть и переждать волну боли, пока она поднимается, держится и медленно отпускает, оставляя после себя тяжёлую ясность.
В такие моменты особенно отчётливо ощущается, насколько мало общего у теории и реального состояния тела, когда привычные знания перестают работать как защита. Всё, что обычно даёт контроль, остаётся где-то на уровне мышления, но не влияет на физиологию, которая живёт по своим правилам и не спрашивает разрешения.