«ПОКРОВСКАЯ СИРОТА». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 71
Ветлугин с трудом сдержался, чтобы, когда Марфа произносила эти слова, не встать и не заявить: «Господа судьи, обращаю ваше внимание, что это всё наглая, грубая ложь. Анна всегда отличалась благонамеренным поведением и кротким нравом. Она девушка достойная и невинная, и никогда подобных вещей не произносила вслух, даже не помыслила ни разу».
Титулярный советник сдержался. Подумал, что не поддаваться явной провокации, явно устроенной горничной по приказу князя Барятинского. Он подговорил Марфу выступить так, чтобы учинить скандал и тем самым отвлечь внимание от своей собственной персоны, до которой пока ещё судебное разбирательство не дошло, но всё к тому двигалось. И было очевидно, что Лев Константинович этого страшно опасается.
Пока Марфа говорила страшные вещи, Анна, как успел заметить Алексей Николаевич, напряглась всем телом и до белизны в пальцах сжимала кружевной платок, им подаренный. Ветлугин с трудом удержался и от того, чтобы не положить успокоительно свою ладонь на неё и сказать что-нибудь ободряющее: если бы кто-то из окружающих это заметил, то мнение о девушке в обществе могло резко измениться в худшую сторону.
– И что же было после того, как Анна призналась вам в подобном? – спросил третий судья, с нескрываемым и, как заметил Алексей Николаевич, с чисто мужским интересом поглядывая на Марфу.
– Далее она пуще прежнего стала пытаться добиться расположения князя, – продолжила лгать Марфа. – И тогда Лев Константинович был вынужден сослать её к мельнику Пахому.
– У Анны что же, был опыт работы на мельнице? – поинтересовался второй судья.
– Не было, ваше благородие, – ответила горничная. – Просто Пахом уже давно жил один. Жена его померла, а дети оказались далеко где-то. Точно не знаю. Вот и барин решил, что будет хорошо, если у такого трудолюбивого человека появится жена, они ещё детишек нарожают.
– То есть фактически князь Барятинский отправил свою горничную Анну, дабы выдать её замуж за мельника, верно? – спросил председательствующий.
– Да, всё так. И она бы, став законной супругой Пахома, более не пыталась приблизиться к своему господину.
Судьи заулыбались, но продолжалось это недолго, они снова стали серьёзными.
– А вот скажи нам, Марфа, – Заговорил второй судья. – В показаниях Анны, подтверждаемых словами господина Ветлугина, говорится, что саму девицу спустя некоторое время отвезли на в другую деревню работать в поле, а потом на скотном дворе. То есть в отношении женитьбы мельника Пахома Барин, выходит, передумал?
– Нет, ваше благородие, он не передумал. Просто мельник Пахом сам отказался на ней жениться.
По залу пробежали смешки. Некоторым слушателям это показалось забавным.
– От чего же вдруг? – не унимался судья.
– Ну, я точно не знаю, меня там не было. А вот конюх Гришка, который возил управляющего Терентия Степановича с барином к мельнику, сказывал, мол, Пахом до сих пор держит траур по своей супруге и не хочет ни на ком жениться.
– И когда барин отправлял туда Анну, он об этом не знал?
– Наверное, нет.
– Ну хорошо. И что же Анна делала там в поле и на скотном дворе как оказалась?
– Простите, ваше благородие, но я об этом ничего не знаю.
– И упомянутый тобой конюх Гришка ничего не рассказал?
Зрители снова захихикали, зашушукались.
– Нет. Ничего не говорил больше.
– А что тебе, Марфа, известно об том, как Анна бежала из усадьбы?
– Ничего не знаю, ваше благородие. Вот вам крест! – она осенила себя крестным знамением.
Судьи стали перешёптываться. Затем председательствующий сказал:
– Горничная Марфа может уходить. В качестве свидетеля со стороны господина Барятинского вызывается управляющий имением Покровское Терентий Степанович Лузга.
Зрители зашептались, стали высматривать нового участника судебного заседания. Но время шло, а никто в зале не появлялся.
– Господин секретарь, где наш свидетель? – поинтересовался председательствующий.
Тот перевёл вопросительный взгляд на князя Барятинского. В ответ Лев Константинович лишь пожал плечами: мол, мне неизвестно. И мысленно сделал зарубку на памяти: проучить управляющего так крепко, чтоб впредь помнил, как надо исполнять приказы своего барина.
– Ну что ж. В таком случае у вас есть ещё что-нибудь, господин титулярный советник? – спросил председательствующий.
– Есть, ваше благородие, – ответил Алексей Николаевич. – Письменное показание Варвары Алексеевны, супруги князя Барятинского. Она заявляет о двух ключевых обстоятельствах дела. Первое. Она собственными глазами видела вольную, подписанную Константином Сергеевичем Барятинским. И то, как этот документ её супруг укладывал в шкатулку, где хранит особо важные бумаги. Второе. Хоть это и прозвучит очень неприятно, и я просил бы зрителей постараться сдержать свои эмоции по этому поводу, но, как говорится в русском народе, шила в мешке не утаишь. Варвара Алексеевна утверждает, что так же видела, как её супруг проявляет мужской интерес к горничной Анне.
Несмотря на просьбу Ветлугина, зрители снова заговорили, зашумели. Председательствующему опять пришлось взяться за молоточек.
– Прошу: возьмите документы и зачтите вслух, – сказал он секретарю.
Написанное Варварой Алексеевной прозвучало в тишине зала судебных заседаний особенно отчётливо. Зрители слушали чрезвычайно внимательно, переглядываясь, но не нарушая молчания. После этого секретарь передал судьям документ. Те просмотрели его, затем отложили в сторону и некоторое время сидели неподвижно, задумавшись.
– Да, дело принимает действительно весьма странный оборот, – наконец сказал председательствующий, притом негромко, скорее самому себе, чем залу. – Когда свидетельства сходятся в одном направлении, это редко бывает случайностью. Здесь перед нами уже не отдельные показания, а цепь обстоятельств, которые поддерживают друг друга. В таких случаях суд не имеет права закрывать глаза на общую картину, даже если отдельные звенья кажутся кому-то сомнительными.
Он сделал паузу, будто подбирая точнее формулировку, и продолжил уже более официально:
– Показание супруги князя, пусть и находящейся в раздельном проживании, не даётся без причины. И если оно подтверждается иными сведениями, суд обязан отнестись к нему с должным вниманием.
Председательствующий снова замолчал и на этот раз уже не смотрел в бумаги.
– В то же время, – добавил он после короткой паузы, – суд не может вынести окончательного решения, не предоставив ответчику возможности представить свои объяснения.
«Вот оно, – подумал Ветлугин. – Хитёр оказался Лев Константинович, сумел подкупить даже заседателей губернского суда. Теперь понятно, для чего ему понадобилось столько денег. Из-за чего он даже имение заложил, и притом не по одному разу, видимо».
Главный судья сказал:
– Материал, представленный сегодня, существенно изменяет первоначальное представление о деле. И тем не менее, заседание откладывается до завтра. А вам, ваше сиятельство, – он посмотрел на князя Барятинского, – надлежит постараться, чтобы впредь все свидетели с вашей стороны вовремя являлись на заседание.
Когда Анна и Ветлугин вышли из здания суда, на улице уже стемнело. Фонари освещали падающий снег.
– Давайте пройдёмся немного. Внутри было душно, – предложил Алексей Николаевич.
– Хорошо, – согласилась беглянка.
Титулярный советник почтительно взял её под руку, и они пошли по улице, испытывая на себе любопытные взгляды зрителей, недавно покинувших здание суда и теперь опережающих пару, чтобы увидеть их лица. Но Ветлугин не обращал внимания на их довольно неприятный, а порой даже скабрёзный, интерес.
– Вы знаете, Анна, – сказал он, – когда они прошли шагов сто. – У меня есть твёрдое ощущение, что завтрашнее заседание суда будет последним, и всё закончится в нашу пользу. То есть, простите, в вашу пользу.
– Конечно, ваши слова бы да Богу в уши, – ответила Анна. – Но всё-таки, Алексей Николаевич, откуда у вас такая уверенность?
– Всё просто, милая Анна. На нашей стороне правда. А князь Барятинский защищает исключительно свою ложь и самолюбие. Если же углубиться, то посудите сами. У нас есть показания графа Шувалова, Варвары Алексеевны, Петра Алексеевича, а также вашего батюшки и вас самой. Предположим, суд отвергнет показания Михайлы Львова и ваши, поскольку сочтёт их субъективными. Вероятнее всего, так и будет. Может быть, даже и мнение покойного Петра Алексеевича не покажется суду достаточным в качестве свидетельских показаний. Но остальные судьи игнорировать не смогут.
– Мне кажется, они это сделают с лёгкостью, если Лев Константинович им достаточно заплатил.
– Поверьте, Анна, не смогут. Недаром мой дядюшка-сенатор постарался устроить шум в Санкт-Петербурге и потянул за нужные ниточки, чтобы это дело рассматривалось максимально объективно, невзирая на полученные судьями взятки. А мне кажется, такие всё-таки были. Но даже если судебные заседатели что-то получили от Барятинского, они не смогут удовлетворить его желание победить во время процесса.
– Как же это всё неправильно и обидно, – сказала девушка.
– Что именно, Анна? – спросил Алексей Николаевич.
– Посудите сами. Чтобы добиться справедливости, вам пришлось просить дядю сенатора использовать своё влияние в высшем свете. А разве суд не должен быть истиной в последней инстанции? Разве он не должен стоять за правду и закон?
Слушая её, Ветлугин поражался тому, насколько эта простая девушка, выросшая в провинциальном захолустье, грамотно рассуждает на столь высокие темы. Да не просто рассуждает, а ещё и употребляет слова, кои и для многих образованных, вернее, считающих себя таковыми, столичных юношей абсолютно незнакомы.
– Вы, Анна, разумеется, говорите совершенно правильные вещи. Суд должен опираться исключительно на требования закона. К сожалению, это лишь недосягаемая мечта. Особенно в России, где связи и кумовство гораздо сильнее того, что прописано в официальных документах. Вспомните хотя бы императора Петра Первого. Уж сколько он пытался бороться со взяточничеством и мздоимством. А что проку, если его ближайший сподвижник князь Александр Меншиков был первым вором в стране? Причём брал открыто, не стесняясь. и за те годы, что находился рядом с государем, сколотил себе невероятных размеров состояние. Царь много кого наказал за воровство. Но не самого преданного своего слугу. Остальные же сделали вывод: можно льстить и делиться, делиться и льстить. И тогда с тобой ничего плохого не будет. Простите, Анна, меня немного занесло.
– Ничего, Алексей Николаевич, мне полезно было это услышать.
– От чего же?
– Проливает свет на то, как всё устроено в сферах, к которым не имею отношения. Я имею в виду высший свет, конечно.
– Всё-таки вы удивительный, Анна, человек. Если прочитать ревизскую сказку, то там будет прописано, что вы крестьянка двадцати лет от роду. Из ближайших родственников у вас только отец. В семье другой не имеете, детей нет. Только сказка эта не отражает вашей истинной сути. Я вижу девушку образованную, умную, достойную сверкать на балах высшего света в Санкт-Петербурге. Способную поддержать беседу в любом столичном салоне, о чём бы там ни беседовали. А уж поверьте, порой темы, которые там затрагиваются, касаются самых разнообразных сфер человеческого бытия.
– Вы, Алексей Николаевич, слишком преувеличиваете мои возможности, – кротко улыбнулась Анна. – Я не настолько образована и умна, как вам кажется.
– Я полагаю, милая Анна, что вы просто себя недооцениваете. Вот скажите мне, что, по-вашему, является зерном философии Аристотеля?
Беглянка повернула голову в сторону Ветлугина и улыбнулась.
– Вы это сейчас серьёзно?
– Вполне. Очень хочется знать ваше мнение.
Анна вздохнула.
– В философии Аристотеля зерном можно считать сущность или форму, то, что определяет природу и свойства вещи, – ответила она.
Ветлугин просиял, как новенький медный пятак.
– Ну вот. А я о чём говорил?! Вы безупречны, Анна!
Девушка смутилась.
– Простите, я, наверное, лишнего наговорил… – сказал Алексей Николаевич.
К этому времени они уже подошли к внушительному зданию «Гранд-отеля». Швейцар поклонился паре, предупредительно открыл дверь, пропуская их внутрь. Ветлугин с Анной зашли, и он спросил:
– Вы, наверное, сильно проголодались. Давайте поужинаем вместе.
– С удовольствием, Алексей Николаевич. Но с одним условием.
– Я готов выполнить любое, Анна.
– Вы больше не будете мучить меня философией.
Титулярный советник рассмеялся.
– Торжественно клянусь больше не заниматься подобным.