Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 13. Глава 17
Через три дня Раскольников принёс Свиридову собственноручно написанный опус.
«Целебная сила канцелярита. Фельетон-рецепт.
В одном прифронтовом госпитале, где воздух был пропитан йодом и бюрократией, случилось небывалое: пациенты начали выздоравливать быстрее, чем обычно. Но не от лекарств.
От бумаг.
Феоктиста Панкратьевна Бомбардирская, известная в узких кругах как Бомба, потому что в зависимости от настроения могла взрываться, разбрасывая осколки на большом радиусе, решила, что здоровье бойцов напрямую зависит от количества правильно заполненных бланков. Она ввела новую обязательную процедуру: каждый пациент перед ужином должен был собственноручно заполнить анкету о самочувствии в трёх экземплярах.
– Это дисциплинирует, – объясняла Бомба. – И отвлекает от глупостей.
Глупостями в её понимании являлось всё: от рассуждений о смысле жизни до воспоминаний о доме и желаний утихомирить боль. И действительно. Солдат, который час назад стонал от простреленной ноги, теперь сидел с авторучкой и сосредоточенно писал: «Пульс – удовлетворительный. Аппетит – хороший. Настроение – подавленное, но после заполнения формы №3 улучшилось».
– А зачем три экземпляра? – спросил один из врачей.
– Для отчётности, – ответила Бомба. – Один – в архив, второй – в штаб, третий – на память самому пациенту. Чтобы знал, как он себя чувствовал вчера.
– Это для чего?
– Для отслеживания положительной динамики.
На третьи сутки пациенты начали заполнять бланки даже в предоперационной. Для этого, правда, им пришлось диктовать санитаркам. На четвёртые – писали рапорты о том, что им уже не больно. На пятые – просили дополнительные бланки для того, чтобы подробнее раскрыть факты о своём самочувствии.
Бомба сияла. Госпиталь работал как часы. Пациенты выздоравливали с такой скоростью, что начал стремительно пустеть. Врачи только разводили руками:
– Мы не давали им никаких новых лекарств. Только бумагу и карандаши.
– А это и есть лекарство, – говорила Бомба. – Бумага лечит душу. А душа – тело. Всё логично.
И знаете, она была права. Потому что к концу недели в госпитале не осталось ни одного больного, который не научился бы писать левой рукой, заполнять анкеты с закрытыми глазами и диктовать факты о своём здоровье даже в полубессознательном состоянии.
Говорят, с тех пор в том госпитале лечили не только раны, но и безграмотность. Потому как, если ошибок было слишком много, то рапорта возвращали на переделку.
А Бомбу до сих пор считают лучшим начальником госпиталя».
Пока старший сержант читал, он поправил несколько моментов и отложил фельетон (в отличие от Свиридова, у Родиона не было под рукой компьютера, и пришлось всё писать вручную) в сторону.
– Неплохо, – сказал он. – Искренне, немного грубовато, но с юмором. Вполне приемлемо для новичка. Но ты слишком мягок с ней. Она не заслуживает сочувствия.
– С кем с ней?
– С Бомбой.
– А я и не сочувствую, – возразил Родион. – Просто показал её такой, какая она есть. Она же не злодейка. Просто… неуверенная и недолюбленная. К ней же ни один мужик в трезвом уме клеиться не станет. Она ж как монумент. Как та баба с веслом на ВДНХ.
– Какая ещё баба? – нахмурился Свиридов.
– Да, это из книги «Они сражались за Родину» Шолохова. Есть там один фрагмент, когда солдат вспоминает, как ездил в Москву на ВДНХ. И там стояла баба с веслом, монументальная женщина. Вот и бомба поэтому злая. Её все боятся.
Свиридов задумался. В глазах его мелькнуло что-то похожее на уважение.
– Ты прав, – сказал он неожиданно. – Она именно такая. Злая от неуверенности и отсутствия любви, – он помолчал. – Слушай, Раскольников. Я давно хотел спросить. Ты ведь не просто так пришёл. Тебе обо мне что-то такое стало известно? Давай, колись.
Родион почувствовал, как внутри всё сжалось. Момент настал. Если он сейчас скажет правду – всё рухнет. Если соврёт – Свиридов почувствует. «Куда ни кинь, всюду клин», – подумал Раскольников.
– Я ничего не знаю, – сказал он ровно. – Кроме того, что тебе уже раньше рассказал. Как Романцов пытался тебя отправить на передовую, а какой-то высокопоставленный из штаба тебя прикрыл. Мне же просто хочется научиться писать. Не тебе же одному быть таким талантливым сочинителем, – подпустил он струйку лести.
– Мне это даже нравится. Ты не боишься, идёшь до конца. Может быть, ты действительно тот, кто мне нужен.
– Зачем я тебе нужен? – спросил Родион, ощущая, как приблизился к чему-то важному. К такому, что обязательно порадует куратора.
– Узнаешь, – пообещал Свиридов. – Всему своё время. А пока – пиши. Второе задание. Но сначала… – он замолчал, глядя на Родиона с каким-то странным, изучающим выражением. – Ты когда-нибудь видел настоящий текст? – спросил он. – Не эти дурацкие фельетоны для форума. А настоящий. Художественный. Который пишут для себя. Для души.
– Нет, – признался Родион. – Никогда.
– Хочешь увидеть? – Свиридов подался вперёд, и в глазах его загорелся странный, лихорадочный огонь. – У меня есть тайное убежище. Там я храню свои настоящие творения. Покажу, если обещаешь, что никому не расскажешь.
Раскольников заколебался. Что-то в голосе Свиридова было неправильным, каким-то слишком возбуждённым, почти… безумным, что ли? Однако Родион не посещал занятия по психологии, поэтому в тонкости подобных мотивов поведения вникнуть не мог. К тому же возможность узнать правду перевешивала опасения.
– Покажи, – сказал Родион. – И никому не скажу. Мы ж тут как на подводной лодке. Если я кому чего брякну, ты первый узнаешь.
– Да-да, – хмыкнул Константин, складывая принесённый фельетон в четыре раза и убирая в нагрудный карман. – Я не просто узнаю. Сделаю тебя своим соавтором. И вот эта бумажечка будет доказательством. В случае чего вместе в одном окопе на передке окажемся.
– Я всё понял.
– Пошли, – кивнул Свиридов, поднимаясь.
Они вышли из модуля. Ночь была тёмной, безлунной, только звёзды тускло мерцали сквозь редкие облака. Старший сержант шёл быстро, почти бегом, Родион едва поспевал за ним. Они миновали хозяйственный блок, обогнули склад ГСМ и двинулись к старым ангарам, которые давно не использовались по назначению. Здесь было глухо и пустынно. Свет не проникал, только где-то вдалеке горел одинокий фонарь у КПП.
– Почему так далеко? – спросил Родион, переводя дыхание.
– Там тихо, – ответил Свиридов не оборачиваясь. – Никто не мешает. И никто не подслушивает. Настоящая писательская берлога должна быть именно такой.
Они свернули между двумя бетонными ангарами. Проход был узким, тесным, пахло сыростью. Раскольников почувствовал, как по спине пробегает холодок. Что-то было не так. «Он что, закопал их здесь где-нибудь? В железном ящике держит?» – подумалось. Родион хотел остановиться, задать вопрос, но не успел.
– Ну вот и пришли, – сказал Свиридов, разворачиваясь.
Пока Раскольников смотрел ему в глаза, ожидая, что его спутник скажет дальше, старший сержант резко выбросил вперёд руку. Вслед за этим раздалось три приглушённых хлопка. Родион почувствовал резкую, обжигающую боль в груди, удивлённо посмотрел на Свиридова – и в глазах старшего сержанта не было ни злости, ни страха, только холодное, спокойное удовлетворение.
– Ты слишком много хотел знать, особист Раскольников, – сказал Константин, глядя на падающее тело. – Любопытной Варваре на базаре нос оторвали.
Константин сделал шаг назад. Раскольников упал лицом вниз, на мокрую землю. Сознание угасало быстро, но он ещё успел увидеть, как Свиридов наклонился над ним, воровато озираясь по сторонам. Старший сержант быстро вытер пистолет какой-то тряпкой, чтобы не оставить отпечатков. Потом вложил пистолет в руку водителя, отступил на шаг, прислушался.
Тишина. Никто не бежал на звуки выстрелов.
Свиридов развернулся и исчез в темноте, оставив Родиона лежать между ангарами, в тишине прохладной июньской ночи. Через несколько минут над госпиталем взошла луна. Бледный свет разлился вокруг. Константин сделал широкий круг по госпиталю, скрываясь за строениями так, чтобы его никто не увидел. Затем вернулся в жилой модуль. Старательно отмыл от грязи ботинки. Тщательно осмотрел одежду, не осталось ли на ней крови. Принял душ и лёг спать.
***
Ночь стояла тихая, безветренная. Санитар Семён Иноземцев, возвращавшийся с поздней смены в жилой модуль, – он стоял на самом краю госпиталя, и шагать туда нужно приходилось минут семь, это строение было самым дальним из всех, – шёл привычной тропой мимо старых ангаров.
Тут всегда было сумрачно, даже днём, а ночью – тем более: из-за требований светомаскировки фонари не включали. Потому Иноземцев подсвечивал себе путь маленьким фонариком, зевая каждые десять секунд. За эту смену он страшно вымотался. Поступило всего пять бойцов с передовой, но один оказался просто огромный мужик под 150 кг весом. С ним пришлось особенно тяжко. Сначала еле дотолкали каталку с ним до операционной, потом перекладывали на стол, затем обратно на каталку. После повезли палату. В палате перекладывали на койку. Действовать это пришлось вшестером: человек без сознания всегда такой тяжёлый.
Семён почти миновал проход между ангарами, когда нога его за что-то споткнулась. Мягкое, податливое, не похожее ни на камень, ни на коробку, ни на покрышку.
– Твою дивизию, – выругался санитар, наклоняясь и направляя туда луч фонарика. – Что за…
Когда он увидел, что лежит внизу, ахнул. Торопливо подбежал, упал на колени, перевернул тело на спину, светя лучом в лицо.
– Господи... – выдохнул он. – Раскольников?!
Фонарик осветил безжизненное, бледное, как у восковой фигуры, лицо водителя. Глаза его были закрыты, рот приоткрыт, на груди – огромное тёмное пятно. Санитар отшатнулся, вскочил на ноги и бросился прочь. Луч перед ним запрыгал по сторонам, как спасающийся от хищника заяц. Спустя несколько минут Иноземцев ворвался в хирургический модуль, разбудив дремавшего на стуле дежурного медбрата:
– Лёха, срочно буди всех! Там Родиона Раскольникова застрелили!
Бед брат спросонок сначала даже не понял, о чём кричит Иноземцев.
– Ты с дуба что ли рухнул?
– Да нет же, быстрей, говорю, он там лежит между ангарами. Скорей давай, буди всех!
Лишь после этих слов медбрат вскочил и помчался будить дежурного врача – доктора Бушмарина.
– Рядовой, что происходит? Соблаговолите обращаться ко мне, как того требует устав…
– Товарищ капитан, там Раскольникова застрелили! – выпалил медбрат.
– Что за оказия такая? – недоверчиво пробормотал Лавр Анатольевич, поспешно поднимаясь и протирая глаза ладонями. Потом он подошёл к красной кнопке вызова экстренной бригады, нажал её. Это означало, что дежурному врачу, его напарнику, двум медсёстрам и двум санитарам надлежит немедленно прибыть в приёмный блок.
Бушмарин оказался там первым. Вскоре прибежали остальные.
– Лавр Анатольевич, что происходит? Где «трёхсотые»? – спросила доктор Прошина, оглядываясь.
Медсёстры и санитары за её спинами также непонимающе водили глазами туда-сюда.
– Пойдёмте скорее, я вам покажу, – сказал Иноземцев.
Бригада, взяв с собой носилки, поспешила за ним.
Бушмарин, склонившись над Родионом, с трудом сумел нащупать пульс. Затем он проверил зрачковый рефлекс и скомандовал:
– Дыхание едва фиксируется. Пульс нитевидный. Срочно в операционную!
Раскольникова переложили на носилки и понесли к хирургическому модулю. Доктор Прошина поспешила первой, чтобы начать готовить операционную. К моменту, когда остальная бригада прибыла, она уже заканчивала вместе с поднятым по тревоге анестезиологом Романенко. Пока Родиона перекладывали с каталки на стол, Катерина спросила у Бушмарина:
– Что случилось?
– Огнестрел, – доложил тот. – Три выстрела в упор. Пульс есть, но слабый.
Немедленно приступили к операции.