Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 13. Глава 16
Раскольников не стал откладывать дело в долгий ящик. Он дождался, пока Свиридов выйдет из столовой после ужина, и двинулся следом. Они служили вместе в госпитале не первый год, знали друг друга шапочно – перекидывались парой фраз при встрече, иногда курили у гаража в одной компании. Но близко не общались. Константин был человеком замкнутым, держался особняком, – Видимо, таковым его делала близость к начальству, – и Родион никогда прежде не пытался нарушать эту дистанцию. Да и повода особого не было, всё-таки они занимались разными вещами: Раскольников водил машины, Свиридов выполнял поручения командира части, что делало его, несмотря на звание старшего сержанта, кем-то вроде адъютанта. А это должность офицерская, как ни крути.
– Свиридов! Костя! – окликнул Родион, прибавляя шагу. – Подожди!
Старший сержант остановился, повернул голову. Взгляд его – цепкий, настороженный – упёрся в водителя. Он не сказал ни слова, только выжидающе посмотрел. Раскольников поравнялся с ним, перешёл на шаг. Придвинувшись, протянул руку.
– Здорово.
– Привет, – Свиридов ответил рукопожатием.
– Слушай, – начал Раскольников, понижая голос, – я вот тут на днях наткнулся на одну вещь. На форуме. Там автор такой есть – «ЛетАписец» называется. Фельетоны пишет. Про наш госпиталь, – он специально не упомянул, что знает, кто скрывается под псевдонимом, но увидел, как у Свиридова дёрнулся глаз. Самую малость, почти незаметно. Но Родион заметил.
– И что с того? – спросил Константин, не меняя тона, но в голосе появилась едва уловимая стальная нотка.
– Да я сам давно хочу попробовать, – сказал Раскольников с лёгким смущением. – Писать. Художественно. А ты, говорят, этим балуешься. Вот и подумал: может, подскажешь? С чего начать?
Свиридов усмехнулся – криво, без тепла.
– Это кто ж тебе такое сказал?
– Да люди треплются, – пожал плечами Родион. – Ты же умный парень, грамотный. Я бы хотел поучиться. В долгу не останусь.
– Тебе-то это зачем? Ты ж простой водила.
– Ну, как это зачем? – усмехнулся Раскольников. – В голове накопилось всякого, а чего делать с этим не знаю. Мысли разные. Соображения. Мне бы как-нибудь их на бумагу переложить. Я пробовал, да какая-то ерунда получается.
– И ты хочешь, чтобы я стал твоим литературным критиком, что ли?
– Да не то чтобы критиком. Наставником, скорее. Ну, знаешь. Как в своё время Лев Толстой для Максима Горького. Или как Николай Гоголь для Михаила Булгакова. А есть ещё один пример. Василий Жуковский для Александра Пушкина.
– Ты специально готовился к этому разговору, что ли? – усмехнулся Свиридов.
– Да есть маленько, – нарочито по-дурацки хихикнул Раскольников.
– Передай тем людям, которые треплются, что я никакого отношения к литературному баловству не имею, – сказал Константин и собрался было развернуться и уйти.
Раскольников решил пойти ва-банк.
– Летописец! – Окликнул он старшего сержанта.
Тот дёрнулся, замер. Снова развернулся.
– Да, знаю, знаю, что это ты. Говорят, сюда один высокопоставленный из штаба приезжал. Защищал тебя перед Романцовым, когда тот хотел тебя в штурмовики сослать. Сказал, мол, пусть Свиридов дальше свои фельетоны строчит. Мы всем штабом читаем и ржём.
Говоря всё это, Родион пристально смотрел в глаза Свиридову. Увиденное стало для него доказательством, что всё так и было на самом деле. Старший сержант молчал. Секунду, две, три. Раскольников чувствовал, как тот сверлит его взглядом, пытаясь понять, насколько искренен этот нахальный водитель. И Родион выдержал этот взгляд. Стоял, не отводя глаз, с открытым, почти доверчивым лицом человека, который ищет наставника.
– А с чего ты взял, что я тебя чему-то учить буду? – спросил наконец Свиридов, тем самым косвенно признав, что «ЛетАписец» – это он. Голос звучал недоверчиво, но уже не так холодно, как минуту назад.
– Потому что, кроме тебя тут больше эпистолярным жанром никто не интересуется, – развёл руками Родион.
– Ты ошибаешься.
– В чём? Посмотри вокруг. Тут кругом или медики, или солдаты.
– Я не об этом. Эпистолярный жанр – это тексты в форме писем, открыток, телеграмм. От греческого «эпистола» – письмо. Используется для передачи информации адресату. Я таким занимаюсь исключительно по роду службы, когда начальник госпиталя приказывает.
– Ну, может, жанры, я и не знаю. Но пишешь ты круто. Я вчера весь вечер читал – оторваться не мог, – перешёл Раскольников на откровенную лесть. – Знаешь, если бы ты мог зарабатывать на этом, то стал бы богатым человеком.
Свиридов хмыкнул, и в этом коротком звуке Родион уловил лёгкое колебание. Старший сержант размышлял. Возможно, проверял, не ловушка ли это. Возможно, уже прикидывал, чем ему может быть полезен этот настойчивый водитель.
– Зайди ко мне сегодня, – сказал Свиридов наконец. – После отбоя. В модуле. Поговорим.
Он развернулся и пошёл дальше, теперь не обернувшись. Раскольников проводил его взглядом, чувствуя, как внутри разрастается радость. Первый шаг был сделан. И самое главное, что Свиридов фактически признал, кто является автором тех фельетонов, которые в своё время так зверски бесили начальника госпиталя Романцова.
Родион вернулся в гараж и долго сидел в кабине, перебирая в голове план предстоящего разговора. Свиридов – парень осторожный, подозрительный, несмотря на возраст. Он не раскроется с первого раза. Точнее, он почти это сделал, но в контрразведке «почти» не считается. Полученная информация должна быть стопроцентно правильной, выверенной, а иначе грош ей цена, – так учил куратор.
Но Родион и не собирался брать Свиридова наскоком. Он собирался втираться в доверие постепенно, шаг за шагом. Спрашивать совета, восхищаться талантом, делать вид, что ему действительно интересна сатирическая литература. Куратор учил и другому: «Люди, которые пишут, как правило, падки на похвалу. Они могут быть скрытными, замкнутыми – но если ты скажешь им, что их творчество гениально, они потащат тебя в свой мир, даже если ты не просишь. Это – их ахиллесова пята. Или, если другими словами, точка доступа».
Родион надеялся, что у Свиридова она тоже есть. Молодой парень, который пишет злые фельетоны про начальство, явно нуждается в признании. Иначе зачем выкладывать всё это на форум? Зачем рисковать, если не ради аплодисментов? Он бы с удовольствием, наверное, и деньги на этом зарабатывал. Да только публикация подобных материалов – это нарушение устава, причём довольно серьёзное.
Вечером Родион вернулся в свой жилой модуль, где Маруся уже накрывала на стол (ей нравилось ужинать с ним вдвоём, подальше от суетливой столовой, которая ей и так давно уже во снах снилась).
– Опять ты какой-то задумчивый, – заметила повариха, ставя перед женихом тарелку с картошкой и котлетой. – Что случилось?
– Работа, – уклончиво ответил Родион. – Соболев загрузил.
– Дмитрий Михайлович? – удивилась Маруся. – А ты разве к нему ходил сегодня? Он вроде бы весь день никуда не выходил. Я несколько раз его видела рядом с хирургическим модулем.
Родион мысленно чертыхнулся: прокололся. Маруся была неглупой женщиной, и он слишком редко врал ей, чтобы делать это убедительно. Но отступать было поздно.
– В смысле, не к нему, а для него, – поправился он. – Документы возил. Медицинские карты, анализы и прочее. Ты не переживай, всё нормально.
Маруся не стала допытываться. Она вообще редко проявляла чрезмерное любопытство, предпочитая доверять его словам. Для Раскольникова это было одновременно хорошо и плохо. С одной стороны, имея такую не слишком любопытную невесту, он мог спокойно заниматься не только основной работой, но и выполнять поручения куратора. Плохо, потому что, скрывая большую часть своей жизни от Маруси, Родион чувствовал себя чуть ли не мужем, который втайне бегает от жены к любовнице. Он понимал, что это глупое ощущение, надо бы с ним справиться, но пока не получалось.
Раскольников поужинал, поговорил с Марусей о её дне (кран снова сломался, слесарь снова не пришёл, но командир хозчасти обещал разобраться), а потом дождался, пока она уснёт, и бесшумно выскользнул из комнаты.
Третий жилой модуль, где обитал Свиридов, находился в конце длинного ряда таких же сборно-щитовых конструкций. Родиону было известно его расположение – все знали, где кто живёт, госпиталь был маленьким миром, где каждый на виду. Но раньше он никогда не имел причин заходить сюда.
Он постучал в дверь.
– Открыто, – донёсся голос Свиридова.
Раскольников вошёл. Внутри было тесно. Одна койка, стол, стул, шкаф для одежды. На столе – ноутбук, стопка бумаг, кружка с чаем. Над койкой висела карта мира, на подоконнике – ни цветка, ни лишней вещи. Всё аккуратно, по-армейски, но чувствовалось, что человек здесь живёт, а не просто ночует.
Свиридов сидел за столом в расстёгнутом кителе, без ремня. Увидев Родиона, он кивнул на стул – единственный, кроме того, на котором сидел сам.
– Присаживайся.
Родион сел.
– Ну, – сказал Свиридов, глядя на него с лёгкой усмешкой. – Рассказывай, чего тебе от меня надо?
– Хочу научиться писать, – сказал Родион прямо. – Как ты. Чтоб остро, точно, с юмором. Чтобы люди читали и понимали: это про них. Чтобы им было смешно и страшно одновременно.
Свиридов молчал, рассматривая его. Потом хмыкнул.
– Смешно и страшно, говоришь. А ты знаешь, сколько за это можно получить? Не похвалы, а по шапке?
– Догадываюсь, – кивнул Раскольников. – Но ты же пишешь. И ничего. Живой. Значит, можно.
– Можно, – медленно сказал Свиридов. – Если есть крыша. Если за тобой кто-то стоит, кто прикроет. Если есть тот, кому ты нужен живым и пишущим.
Родион затаил дыхание. Свиридов говорил о покровителе. О том самом высокопоставленном офицере. И он сам, без нажима, без провокаций, подводил разговор к этой теме.
– А у тебя такая крыша есть? – спросил поздний визитёр с наигранной наивностью.
Свиридов усмехнулся.
– Есть, – сказал он коротко. – И не одна, – соврал он. – Поэтому я и жив, и пишу. А если бы не было – меня бы уже давно в штурмовой батальон списали. Или хуже. Посадили бы за распространение лживых сведений о нашей армии. Ну, или как там эта новая уголовная статья называется?
– Кто же это тебя так прикрывает? – спросил Родион, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без лишнего интереса. Поинтересовался вроде как шутливо.
– Не твоего ума дело, – отрезал Свиридов, но без злости. – Ты хотел научиться писать – я тебя научу. А остальное – не лезь. Для твоего же блага. Да к тому же, – Константин снова криво усмехнулся, – мне тут конкуренция не нужна. Вдруг из тебя писатель ещё лучше получится? Я потом локти стану кусать?
Раскольников кивнул, соглашаясь. Он знал: сейчас нельзя давить. Нужно брать то, что дают, и ждать следующего шага. А уж Свиридов рано или поздно его сделает, никуда не денется.
– Хорошо, – сказал водитель. – Учи. Я готов.
Свиридов открыл ноутбук, повернул экран к Родиону.
– Смотри, – сказал он. – Это мой новый фельетон. Ещё не выложил. Прочитай. И скажи, что чувствуешь.
Родион склонился к экрану. Текст был коротким, но злым.
«О пользе склероза.
Приключилась в прифронтовом госпитале странная эпидемия. Нет, не грипп, не дизентерия и не чесотка. Склероз! Внезапно, как по команде, все, от пациентов до медиков, разом забыли, что им кололи, что прописывали и зачем они вообще здесь лежат.
Вот боец. Только что вынули иглу из ягодицы. Он даже не успел одеться, как уже спрашивает:
– Доктор, а мне сегодня ставили укол?
– Ставили, – отвечает врач, не поднимая глаз от карты.
– А зачем?
– Чтобы вы не спрашивали лишнего.
– А я и не спрашиваю, – говорит боец. – Я просто интересуюсь.
– Вот видите, – вздыхает доктор. – Укол уже подействовал. Вспомнить бы ещё, что за лекарство я вам давал…
Или вот рядом совсем. Выходит солдат из процедурной, забинтованный с ног до головы, и шарит рукой по тумбочке в коридоре.
– Что потерял, боец? – спрашивает медсестра.
– Записку, – бормочет пациент. – Я себе оставил записку, чтобы не забыть, зачем сюда шёл.
– Зачем?
– Не помню. Записку потерял.
Медсестра вздыхает и протягивает ему бланк направления. Солдат смотрит на него, моргает и радостно восклицает:
– Точно! Это ж я пулю из себя вынуть пришёл!
– Так вы её уже вынули.
– Когда?
– Три часа назад.
Солдат смотрит на бинты, на медсестру, в потолок и изрекает:
– Ага. Вспомнил. Пуля была девятая. Я её на память хотел оставить. Только не помню, куда положил.
Санитар молча протягивает ему кусочек металла в пластиковом пакетике.
– Вот, – говорит. – Под подушку закатилась.
Солдат сияет, прячет пулю в карман и уходит, счастливый и довольный.
А в следующей палате медицинская сестра раздаёт таблетки. Каждому пациенту – по две штуки.
– Что это? – спрашивает один.
– От головы, – отвечает сестра.
– А у меня голова не болит.
– Вот видите, уже помогают.
– Я ещё даже не выпил!
– Значит, они настолько сильные, что действуют на расстоянии, – с серьёзным лицом говорит сестра и ставит стакан с водой на тумбочку. – Пейте, не спорьте. Скоро забудете, что спорили.
И действительно. Каждый пациент, выпив таблетки, через полчаса начинал чувствовать себя отлично. Забывал про раны, боль и вообще про всё на свете.
Старшая медсестра записывала в журнале:
– За день зафиксировано сорок три случая селективной амнезии. Пациенты с лёгкой степенью забыли, что они в госпитале. Со средней степенью – зачем они сюда приехали. С тяжёлой – как их зовут.
– А с полной? – спросил новенький санитар.
– Полной не бывает, – вздохнула сестра. – У нас ведь не санаторий. Или уже забыли?
И все дружно забыли, о чём шла речь. Говорят, через неделю пациенты начали выздоравливать быстрее. Потому что забвение оказалось лучшим лекарством. Вместо того чтобы переживать, они просто расслабились и перестали помнить, что им вообще что-то мешало.
Один медбрат даже заметил:
– Это же гениально! Если пациент не помнит, что ранен, то не испытывает боли. А если не так – заживает быстрее.
Его повысили до старшего медбрата. Потому что он слишком много знал.
И с тех пор в госпитале завелась новая традиция: перед каждой сложной операцией пациенту вкалывали что-то, от чего он забывал, что у него есть операция. А после операции – то, от чего он забывал, куда вообще попал. Таким образом, через месяц остались только санитары и врачи. Все пациенты сбежали обратно. Говорят, там их встретили с распростёртыми объятиями.
В госпитале до сих пор лежит одна пуля, завернутая в бумажку, с надписью: «На память. Кому – не помню. Возможно, мне».
– Круто, – сказал Родион, поднимая голову. – Очень зло. Я бы так не смог.
– Сможешь, – сказал Свиридов. – Если захочешь. Но учиться придётся долго. Я буду давать тебе темы, а ты станешь писать. И приносить мне на разбор. Станем править вместе и смотреть, есть ли у тебя талант. Но!
– Что такое? Если ты про деньги, то…
– Да не нужны мне твои деньги, – махнул рукой Константин. – Я знаю, ты можешь иногда своей тачкой пользоваться по собственному усмотрению.
– Мог раньше при Романцове. Нынешняя Рубцова взяла это дело под строгий контроль.
– Да?.. Ну ладно тогда, я придумаю, чем ты можешь быть мне полезен. Я не собираюсь своё личное время на тебя тратить просто так.
– Базара нет.
Раскольников почувствовал, как внутри закипает холодное возбуждение. Он вошёл в доверие. Теперь оставалось только закрепиться, стать своим, чтобы Свиридов начал говорить о полковнике, о покровителе, о том, что на самом деле стоит за его фельетонами.
– Тогда слушай, – Свиридов откинулся на спинку стула. – Первое задание. Напиши про Бомбу. Понимаешь, о чём я?
– Конечно. Твой последний фельетон. «Бомба или Сказ о том, как лечить недуг регламентом».
– Верно. Ну, напиши не так, как я. Со стороны. Как видишь её ты. Сделай это честно, без лжи. И принеси через три дня. Понял?
– Понял, – кивнул Родион.
– И ещё, – Свиридов понизил голос. – Никому ни слова. Ты понял меня, Раскольников? Никому. Даже своей Марусе. Если узнаю, что ты проболтался…
– Да всё будет нормально, – твёрдо сказал Родион. – Я умею держать язык за зубами.
– Посмотрим, – усмехнулся Свиридов. – А теперь иди. Мне ещё работать.
Раскольников поднялся и вышел из модуля. Ночь была тёплой, звёздной, где-то кричали ночные птицы. Он остановился, глубоко вдохнул и выдохнул. Всё шло по плану.
Он прошёл в свой модуль, лёг рядом с Марусей и долго смотрел в потолок, перебирая в голове предстоящие шаги. Через три дня он должен был принести Свиридову фельетон. И этот текст должен получиться достаточно хорошим, чтобы убедить старшего сержанта в том, что Родион талантлив и искренен. Но не слишком хорошим, чтобы не вызывать подозрений.