Продолжение. С самого начала 1-ю главу смотрите ТУТ.
ГЛАВА 64. ВЕСЁЛЫЙ НОВЫЙ 1979 ГОД И ГОРЬКИЕ ПОСЛЕПРАЗДНИЧНЫЕ МЫСЛИ. КАК Я "СПАСАЛ" МИЧМАНА БУХОВА - И ЕГО ВСТРЕЧНАЯ БЛАГОДАРНАЯ ИДЕЯ.
ИТАК, дежурная служба на лодке, застывшей у пирса в дежурстве, готовится встретить Новый 1979 Год. Если вы, памятуя о наших прошлых злоключениях, ждёте, что сейчас грянет очередная катастрофа или случится нечто из ряда вон выходящее, - вы ошибаетесь. Сегодня на борту царит та зыбкая, обманчивая тишина, которую моряки называют "штилем перед бурей", но - странное дело - никакой бури не предвидится.
За час до того, как стрелки часов должны были сомкнуться на двенадцати, нашу лодку почтил своим визитом капитан 3-го ранга Зверский. Официальная цель его появления была благородна и сурова: проверить бдительность нашего несения службы, дабы мы, не дай Бог, не расслабились перед праздничным столом. Он прошёлся по лодке в моём сопровождении и всё осмотрел, кроме 1-го отсека. Понятное дело, ему туда ему хода нет. Зверский остался доволен и записал в журнал, что "проверил - замечаний нет". Пожелал хорошо встретить Новый Год и пошёл дальше вершить свои новогодние дела среди привычной суеты.
В офицерской кают-компании накрыли богатый стол, который ломился от яств: нежное мясо в белом соусе, копчёный балык из осетрины, от одного вида которого кружилась голова, конфеты в шуршащих фантиках и прочие деликатесы, ради которых стоило идти на маленькие хитрости. Стол богатейший: что-то прикуплено в магазине (вчера всей вахтой скинулись на застолье ), а что-то выцыганено из недр провизионки, где запасы хранились под неусыпным оком помощника Чернова.
Спиртного, разумеется, на столе не было и в помине - сухой закон, как скала, стоял на страже уставной трезвости. Зато душой компании стал наш Рыбин, который нёс вахту в ЦП. Ему вручили гитару, словно знамя, и попросили петь в центральном посту, включив "Каштан" на трансляцию. И он выдал такое! Голос его разлетался по отсекам, напоминая самого Челентано в лучшие годы. Он орал, не жалея связок, и казалось, что даже стаканы в кают-компании дрожали в такт.
Всем было весело - той особенной, почти болезненной весёлостью, что рождается на грани усталости и надежды. Мы увствовали себя легко и непринуждённо, будто сидим не в тесном железе лодки, а на недавнем банкете в столовой. Когда куранты пробили полночь, мы подняли кружки с шипучим лимонадом, и звон стекла смешался с гулом батарейной вентиляции. Поздравили друг друга и пожелали, чтобы год грядущий оказался к нам добрее, чем уходящий, - чтобы он принёс не только новые заботы, но и хоть искорку тепла. Поели, попили, посмеялись - и разбрелись по своим углам: кто на вахту, а кто - в койку, чтобы провалиться в сон на несколько счастливых часов.
В посёлке, как потом доносили слухи, праздновали вовсю - там, на берегу, умели веселиться с размахом, достойным древних пиров. Подогретые спиртными парами чувства рвались наружу, и когда квартиры становились тесны для разбушевавшихся душ, люди вываливали на улицу. В морозном воздухе гремели выстрелы из охотничьих ружей, и багровые сигнальные ракеты взмывали ввысь, расцвечивая полярную ночь кровавыми сполохами.
Кто-то катался на санях с горы, что круто спускалась от второго дома к Чудильнику, - кувыркаясь, смеясь и теряя шапки. В этот миг стирались звания и должности, все становились равными перед лицом праздника и спирта, и каждый чувствовал себя максимально раскрепощённым, на взводе, готовым на любую безумную выходку.
Одна из таких выходок случилась с командиром бербазы по прозвищу Хома. Когда несколько разгорячённых женщин предложили ему выпить с ними разведённого спирта, он с достоинством отказался, сославшись на то, что ему уже хватит - и без того, мол, он "уже достаточно кривой". Но женщины, подзаведённые праздником, не приняли его отмазки. Они сочли причину неуважительной, а в знак осуждения за трусость бедняге Хоме вылили весь предложенный спирт на голову. И этот весёлый жест театрального осуждения остался в памяти как символ той ночи…
... ОТГРЕМЕЛИ новогодние фанфары, осели ракетные искры. По планете, сквозь метели и время, начал свой неспешный путь 1979-й год. И вновь потянулись скучные, однообразные дни военной службы, серые, как камчатское небо. А для меня, признаться, они и не прерывались. Может быть, это и к лучшему? Ведь как только появляется свободное время, так в голове начинают закручиваться тяжёлые мысли - горькие, как полынь. А тут ещё и мичман Бухов со своими непросыхающими идеями и языком-провокацией... И тогда из самых глубин сознания выплывает острое, как нож, чувство личной несвободы и гнетущая пустота бытия. Хоть волком вой - и вой твой утонет под равнодушным серым небом...
Эх, Бечевинка - далёкая, забытая дыра, где даже эхо замерзает на лету. Страшнее всего здесь - это оказаться наедине с собой, когда время вдруг перестаёт быть врагом и становится судьёй. Ты теряешься, словно слепой в лабиринте, когда оно, редкое и драгоценное, всё же находит тебя и давит своей бесконечностью. И если бы не винный отдел в единственном продуктивом магазине - что бы мы тогда делали? Ловлю себя на крамольной мысли: сегодня это единственная здешняя отрада, маленькая искра в холоде равнодушия. И в этот момент я начинаю в мыслях благодарить Партию и Правительство за их неусыпную заботу о военном человеке.
Проснулся я в своей гостинице оттого, что кто-то хлопнул входной дверью, по ошибке сунув нос в мою комнату. Неведомое существо, принявшее мою каюту за что-то другое, быстро смекнуло, что попало не туда, и слиняло так же стремительно, как появилось. Идти на завтрак в столовую? Лень. Я накинул ватник, водрузил на голову шапку - и побрёл на лодку, ступая по хрустящему снегу. А следом уже строем движется наша команда, и впереди - офицеры и мичманы, сонные, но дисциплинированные.
После того, как лодка пришла с моря, у нас никогда ещё не было торжественного построения на подъём флага. И это как бы стало нормой. Мне такая упрощёнка по душе - я терпеть не могу пышный внешний официоз, парадные тужурки, кителя и застывшие лица. Лучше - по-рабочему, без лишней помпы.
... ПРИШЛИ НА ЛОДКУ - и сразу за работу, а её всегда невпроворот. Если очень строго и буквально неукоснительно следовать инструкциям и предписаниям службы - мы как-то подсчитали - то на воплощение в жизнь всей этой тягомотины не хватит и полных суток. Так что мы в постоянном цейтноте, но при этом научились находить главное. Для меня это - техника, которой постоянно нужна профилактика. И документация, которую нужно содержать в порядке. Но, как оказалось, это не всё главное, что от меня здесь требовалось.
Внезапно, как гром среди ясного неба, в мою жизнь вмешался помощник командира Чернов. Он сейчас старший на борту, и его слово - закон. Он подошёл ко мне с хитрым лицом и сказал:
- Что-то ты отдалился от нашего быта, казарму не посещаешь. Ладно бы, когда на лодке жил. А сейчас ты - в гостинице, почти как курортник. Это меняет дело.
- Ну да, - отвечаю с сарказмом. - Зажил в гостинице богатой и счастливой жизнью, в добре и неге. А что, я сильно там нужен, в этой казарме?
- Однозначно нужен, - отрезал Чернов, - и очень сильно: как начальник для своих 25 подчинённых, а не вольный стрелок. С завтрашнего дня не к 8 часам на лодку приходить будешь, а к 7:30 в казарму. А оттуда все вместе, строем, идём на лодку. Вот так.
Вот и кончилась моя лафа, моя короткая вольница. Но что делать, помощник прав - придётся сменить ватник на шинель и принять иго дисциплины. Принимаю к сведению его указание. Сегодня Чернов руководит проворачиванием технических средств - а это важнейший элемент повседневного расписания - именно тот, который наш сумасбродный старпом Логвин насаждал в море, в подводном положении. Даже вспоминать об этом неприятно - как мы все тогда чувствовали себя жутко, вроде как подопытные кролики при его инновационных хотелках.
Командира сегодня на лодке нет, как всегда. Нет старпома и механика. Я после проворачивания зашёл в каюту, занимаюсь текущими делами. Всё спокойно, когда нет искусственных психозов, сопутствующих появлению на борту нашего энергичного, деятельного старпома. Но тут переборка неожиданно отъехала, и на пороге вырос мичман Бухов - собственной персоной, с виноватым лицом.
- Надо же так - проспал, чёрт возьми, - пробормотал он, отводя взгляд.
После взаимного приветствия Бухов внимательно посмотрел мне в глаза и тихо спросил:
- Ничего нет?
Ясен пень: товарищ мичман интересуется наличием у меня "горючего". Видать, как всегда с утра, его бедная голова раскалывалась на части.
- Нет ничего, даже "Карма-Зина" - я намекаю Бухову на его прошлый косяк с поглощением моего средства для укрепления волос, когда он принял его за спирт.
- Вот так надо, - протянул Бухов, и в его глазах засветилась умоляющая, собачья тоска. Затем, для убедительности, он провёл ребром ладони по своей шее - жест, не терпящий двусмысленности. - Если сейчас не выпью самую малость - чувствую, упаду, сердце не выдержит. Умоляю, поищи. Может, завалялось что-нибудь в твоём тайничке?
Я по молодости лет и по неопытности ещё не распознавал эти привычные уловки выпивох. Я воспринимал такие просьбы серьёзно, почти как сигнал бедствия. Надо спасать человека! А то, неровен час, вдруг окочурится прямо у дверей каюты механика. Слышал когда-то байку: не опохмелили одного чувака вовремя, а он взял - и копыта отбросил. Как тут отказать в просьбе, особенно, когда на тебя глядят таким преданно-собачьим взглядом?
- Есть немного, - сознался я, тяжело вздохнув.
Я полез в свой заветный угол, в тайник, где за панелью хранился мой НЗ, и извлёк оттуда полбутылки спирта - крепкого и животворящего. Бухов вмиг преобразился: ожил, засиял, и в глазах его запрыгали чёртики.
- Вот это удача! Вот это по-нашему! - воскликнул он и потёр руки. - Я сейчас, мигом, за кружкой!
- Кружка - это много, - остановил я его, окинув взглядом принесённую им тару. - Налью немного, и хватит за глаза.
- Ой, не надо, не надо много, - засуетился обрадованный мичман, почти танцуя на месте. - Дай лучше я сам себе налью, а то ты, глядишь, перельёшь, а я же не осилю! Совестно будет.
- Тогда наливай, - согласился я, думая, что проявляю доверие.
Зря я дал Бухову инициативу. У его "немного" - это как "слегка по-лошадиному", то есть с размахом. Он плеснул себе сразу полкружки этого зелья и залпом, как тот верблюд из анекдота, осушил её, даже не поморщившись. Затем проворно, с неожиданной для его состояния ловкостью, заскочил на камбуз, и оттуда донёсся звук льющейся воды - он запивал свой привычный внутренний пожар.
- Ой, веришь - так полегчало, - блаженно вздохнул старшина команды, возвратившись. - Спасибо тебе, младший брат. Ты - мой спаситель. Знаешь, что я тебе расскажу? Зашёл я вчера вечером к нашим флагманским механикам на огонёк...
- К флагмеху Васенко? - перебил я, насторожившись. - Так просто взял - и зашёл? Как к старым друзьям? - Мне стало жутко любопытно, я отложил бумаги, повернулся на стуле. - Рассказывай, чего ты там забыл, в этом святилище?
- Ничего удивительного, - похвалился Бухов, гордо вскидывая голову. - Я к ним часто вечером захожу, когда свет в окне вижу. Просто так, в гости, по-соседски. У нас с ними отношения - лучше не придумаешь, они меня уважают и ценят. Я для них - как палочка-выручалочка. Если что сломается на любой лодке в бригаде - сразу зовут Бухова. И не было случая, чтоб я их подвёл.
- Ты простой исполнитель, и ваши уровни разные. "Кесарю - кесарево, а слесарю - слесарево". Не слишком ли ты высоко метишь? - выразил я своё мнение по поводу "захода в гости".
- Нет, совсем не так! - вскинулся Бухов. - Они всегда ко мне прислушиваются. Я и за тебя им слово замолвил - сказал, что ты на своём горбу "вытащил" эту автономку, несмотря на происки нашего врага - старпома.
- Да ну - зачем? Вот это соовсем не нужно было делать, - сказал я недовольно, потому что мне категорически не понравилась эта буховская оригинальная инициатива.
- А почему - нет? Я тебе хочу помочь в продвижении по службе, - не унимался Бухов и гнул свою линию. - Везде всегда служебные вопросы решались только через личные взаимоотношения. Поэтому их надо выстраивать в первую очередь. И будет тебе счастье. Ты свою скромность спрячь подальше в одно место. Больше наглости - и будет тебе почёт.
- Да не нужны мне эти твои услуги, - отрезал я. - Пусть всё идёт своим чередом - как идёт. Мне и так хорошо.
Бухов начал меня раздражать. Видимо, спирт начал своё лечебное воздействие, и ещё недавно больная его голова начала расцветать благими идеями, превращаясь в "кладезь мудрости". Вдохновивший сам себя старшина команды перешёл к новому этапу "благотворительности" - он сделал мне предложение:
- Хочешь - пойдём вместе со мной к флагманскому механику? Я тебя там представлю, как положено: по статусу и рангу. Что я у них попрошу - то и будет, вот поверь мне! Они меня слушаются.
Хоть Бухов уже и успел надоесть, иногда он рассказывает занятные вещи, и его можно было послушать. Про его "роль и значение" у нашего флагмеха - такого я ещё от него не слышал. Вот разошёлся не на шутку! Попросил ещё шила, чтобы поддерживать в душе огонь страсти. Я отдал ему то, что оставалось в бутылке:
- Бери, но это всё, что у меня было. Если подскочишь завтра с подобной просьбой, "спасать" тебя будет уже нечем. Имей это в виду.
- Нет-нет! Завтра - ни-ни, - затараторил Бухов, давая страшную клятву. - На этом всё, я полечился и завязываю! - И с этими словами он помчался с бутылкой на камбуз - поближе к воде, чтобы "тушить пожар".
Вернувшись, но не покидая отсека, он остановился в проходе. Довольный, изрядно повеселевший, мичман осмотрелся в отсеке в поиске новых "свободных ушей" и торжественно, почти пророчески, изрёк:
- Да! Только я! В нашей бригаде только я могу делать всё! Нет равных мне здесь! Нет равных! Нет!! Нет!!
Бухов колотил себя кулаком в грудь и орал на весь отсек, никого не стесняясь и не боясь. А кого ему опасаться на лодке? Помощник Чернов - его же дружбан - после проворачивания убыл на базу, наказав боцману, чтобы тот увёл команду в казарму к обеду. Конечно, нашего товарища командира Бухов уважал и смертельно боялся, особенно после РАЗГОВОРА в автономке, когда тот тихо и мягко пригрозил ему "выводом на кормовую надстройку". Но командир на борту не появлялся, наверное, с самого прихода с моря, перепоручив общие бразды правления старпому.
А старпом Логвин, хоть и был относительно крут, связываться с супермоторным Буховым на берегу не рисковал, хотя причин для применения властных полномочий у него было куда больше, чем в море, где жидкий стимулятор для мичмана был недоступен. Замполит, появлявшийся на лодке редко, деликатно игнорировал нашего "героя", несмотря на тот стойкий узнаваемый амбрэ, что исходил от него почти всегда. А непосредственный начальник - механик Вороненко - давно привык к выходкам своего старшины и махнул на него рукой.
... ПРОДОЛЖИМ в следующей главе. Оставайтесь с нами - будет интересно!
Следующая глава ЗДЕСЬ.
Начало смотрите ТУТ.
Подписаться можно ЗДЕСЬ.