Надежда как раз вытаскивала из духовки утку, когда в прихожей свекровь сказала шепотом, но так, что слышно было и сквозь шипение жира, и сквозь звон вилок, которые Виктор зачем-то третий раз перекладывал из ящика на стол:
– Только не тяни, Вить. Она потом еще хуже устроит.
Лопатка дрогнула в руке. Утка тяжело качнулась на противне, с нее брызнуло на плиту. Надежда поставила противень на решетку, вытерла ладонь о полотенце и высунулась из кухни.
Виктор стоял в рубашке, уже застегнутой до горла, будто собрался не за стол, а на чужие похороны. Людмила Петровна держала его за локоть, как держат мальчишку перед кабинетом стоматолога.
– Мам, не сейчас, - тихо сказал он.
Тут же хлопнула входная дверь, и в квартиру влетела Олеся с пакетом сока, свечами и какими-то салфетками с золотой каемкой.
– Мама, я нормальные не нашла, взяла какие были. Ой, у вас тут душно.
Надежда выпрямилась.
– Разувайся сначала. И руки мой. Стас где?
– Паркуется.
Людмила Петровна уже пошла в комнату, смотреть, как накрыт стол. Не поздравила, не поцеловала, только сунулась к вазе с цветами и передвинула ее ближе к стене.
С утра все шло не так. Сначала на белой скатерти расплылось компотное пятно, и пришлось перестилать. Потом Виктор уронил коробку с вилками и долго, слишком долго, собирал их с пола по одной, будто не видел. Потом дважды звонил телефон, и оба раза он выходил с ним на лестничную клетку. На вопрос, кто это, ответил одно и то же:
– По работе.
Какая работа в субботу, в день ее юбилея, да еще под вечер, Надежда уточнять не стала. Сегодня ей исполнилось пятьдесят, и ей с самого утра почему-то хотелось самой глупой вещи: чтобы все прошло по-человечески. Без его кислой мины. Без свекровиных замечаний. Чтобы торт вынес он, а не Олеся. Чтобы сказал хоть что-то свое, а не как на чужом дне рождения, когда все речи одинаковые.
Платье она купила месяц назад, тайком от самой себя. Зашла посмотреть скидки на постельное белье, а вышла с темно-синим платьем, плотным, с хорошей подкладкой и рукавом до локтя. Дома спрятала в чехол и никому не сказала, сколько оно стоило. Даже себе вслух не сказала. Утром достала, погладила ладонью по ткани и убрала обратно, чтоб не заляпать майонезом.
К пяти потянулись гости. Пришла двоюродная сестра Зина с мужем Гришей, принесли банку маринованных грибов и конверт. Пришла соседка снизу Тамара Ивановна, в кофте с люрексом, сразу сказала:
– Ну, слава богу, дожили. Держитесь теперь, Надя, пятьдесят это уже...
И осеклась, будто прикусила язык.
– Уже что? - спросила Надежда, улыбаясь.
– Уже серьезно, - пробормотала соседка и полезла в пакет за конфетами.
Стас, муж Олеси, пришел с бутылкой коньяка и слишком бодрым лицом. Он всем тут же начал наливать, хотя даже закуски еще не выставили. Олеся бегала между комнатой и кухней, то за ложками, то за хлебом, то за салфетками, и ни разу матери в глаза не посмотрела. Обняла быстро, скользко, как в поликлинике.
– С днем рождения, мам.
– Спасибо.
– Тебе помочь?
– Уже все.
– Я все равно что-нибудь сделаю.
Но ничего не делала толком, только хваталась не за то, мешалась под ногами и все время проверяла телефон.
Надежда переоделась в платье перед самым столом. В ванной прижала ладонями щеки. Лицо было усталое, но не старое. Волосы уложила сама, лаком переборщила, ничего. Зато вид не праздничный, а собранный. Так даже лучше.
Когда все наконец уселись, Виктор сел не рядом, как обычно, а наискосок, у торца. Сначала Надежда решила, что ему так удобнее будет вставать за горячим. Потом заметила: телефон у него лежал возле тарелки экраном вниз, и он каждые две минуты трогал его указательным пальцем, будто проверял, не исчез ли.
– Ну, за Надю, - первой подняла бокал Зина. - Пятьдесят это не возраст, это...
– Это если колени не хрустят, - вставил ее муж, и все засмеялись слишком быстро.
Надежда тоже улыбнулась. Она резала утку, раскладывала картошку, подливала сок, поднималась, садилась. Голоса были обычные, даже громкие, но под ними шло что-то другое. Как если в квартире прохладно, а ты все не можешь понять, откуда тянет.
Людмила Петровна дергалась на каждый телефонный звук. Стас выпил уже третью рюмку и все приговаривал:
– Давайте по-простому, без официоза, по-семейному.
По-семейному не получалось.
Олеся почти не ела. Виктор тоже. Только воду пил и один раз спросил, не осталось ли минералки. Надежда глянула на него внимательнее. Щеки впали, подбородок небрит, хотя утром брился. И рубашку он надел ту самую, светлую, которую доставал редко, по случаям.
По каким еще случаям, кроме ее юбилея, он собирался сегодня быть красивым, она отогнала.
Когда горячее почти доели, Надежда встала сама. Ждать, пока кто-то скажет хороший тост, было уже неловко. Она подняла бокал с компотом, потому что шампанское ей с детства било в голову.
– Ну что. Спасибо, что пришли. Пятьдесят это, конечно, не восемнадцать, обратно никто не позовет. Но я, как видите, еще на ногах. Вас всех вижу, стол накрыт, утка не сгорела. Значит, пока живем.
Она хотела еще добавить про внучку, про дачу, про то, что в ее возрасте уже не сюрпризов хочется, а покоя. Но увидела лица. Не веселые, не растроганные. Жалкие какие-то. Будто все сидят не у нее на дне рождения, а на собрании, где сейчас будут объявлять неприятное.
– Ну давайте, - сказала она и села.
Чокнулись. Стас даже крикнул:
– Горько не будем, это не свадьба.
И тут же сам отвел глаза.
Надежда пошла на кухню за крабовым салатом. Делала его всегда по праздникам, хоть Олеся давно говорила, что это старомодно и майонеза слишком много. Она достала тяжелую стеклянную салатницу, поправила сверху укроп и понесла двумя руками в комнату.
Виктор встал ровно в тот момент, когда она подошла к столу.
– Подожди, - сказал он.
Надежда подумала: вот сейчас. Хоть поздно, но сейчас скажет тост.
Салатница упиралась ей в ладони холодным краем.
Он не взял бокал. Стоял, глядя куда-то мимо ее плеча.
– Я не могу больше молчать, - сказал он. - Марина беременна от меня.
Сначала она не поняла. Имя повисло отдельно. Потом встало на место. Марина. Та самая с его работы, которую он однажды привозил на дачу за какими-то бумагами. Тонкая, в белых кроссовках. Тогда он сказал: новая бухгалтерша, автобус редко ходит, подвез.
Надежда не сразу посмотрела на него. Сначала на Олесю. Та уже сидела с опущенной головой, губы поджаты. Потом на Стаса. Тот смотрел в тарелку. Потом на свекровь. Людмила Петровна быстро перекрестилась под столом.
Вот тогда салатница стала тяжелой, как таз с цементом.
– Что?!!! - спросила Надежда.
Голос вышел сиплый, чужой.
Виктор заговорил быстрее, будто давно репетировал:
– Я должен был сказать. Так дальше нельзя. Там будет ребенок.
Надежда не заплакала. Даже не успела. Она просто шагнула к нему и со всего размаху швырнула салатом ему в лицо.
Стекло, конечно, сначала осталось у нее в руках, а майонез, рис, кукуруза, крабовые палочки, укроп - все полетело на рубашку, на скатерть, на ковер, на стену. Виктор отшатнулся, и в тот момент хрусталь полетел в стену... Людмила Петровна вскрикнула. Зина зажала рот ладонью.
Олеся вскочила.
– Мам, только не надо!
И вот эти слова ударили сильнее всего. Не папа, ты что сделал. Не мама, сядь. А это привычное, усталое, будто она опять всем мешает.
– Что не надо? - крикнула Надежда. - Мне это на юбилее можно, а мне нельзя?
Стас попытался встать:
– Надежда Ивановна, давайте...
– Сиди.
Она уже смотрела не на мужа, а на всех.
– Кто знал?
Никто не ответил.
Стас уставился в скатерть. Зина принялась салфеткой подгребать салат с края стола, будто если быстро убрать, то ничего и не было. Людмила Петровна забормотала про сердце. Олеся стояла белая и смотрела в пол.
Этого хватило. Все знали...
Надежда швырнула салфетку, схватила с комода сумочку и рванула в прихожую. Туфли надела на босу ногу, пяткой примяла задник. Лифт был где-то наверху, долго полз, скрипел. Ждать она не стала и побежала по лестнице, держась за перила, чтобы не упасть.
Во дворе уже темнело. Возле подъезда стояла их машина. Не на обычном месте, а прямо под окнами, будто на минуту. На переднем сиденье кто-то сидел.
Надежда подошла ближе. Свет из подъезда лег на стекло. Светлое пальто. Узкие колени. Руки, сложенные на животе.
Она стукнула ладонью по окну так, что кольцо больно врезалось в палец.
Женщина внутри вздрогнула и повернула голову. Молодая. Бледная. Почти без косметики. Та самая.
Надежда еще раз ударила по стеклу.
Окно опустилось на два пальца.
– Ты довольна? - спросила Надежда.
Марина сглотнула.
– Я не за этим приехала.
– А за чем? За моим тортом? За моим мужем? За моей квартирой?
– Не надо так.
– А как надо?
Марина смотрела прямо перед собой. Только пальцы у нее сжались на ремешке сумки.
– Он должен был сказать. Я больше так не могла.
– А я, значит, могла?
– Я не просила, чтобы он при всех.
– Да? А как? Чтобы я сама куда-нибудь делась? На дачу? В санаторий? В могилу?
Марина резко повернулась к ней.
– Мне тоже не сладко. Я полгода сижу по съемным квартирам и жду, когда он решит, кто я вообще. Я не хотела приезжать. Он сам сказал: побудь рядом.
Вот тут Надежда даже замолчала. Значит, не просто знает адрес. Значит, приехала по приглашению. Ждала внизу, пока он объявит.
Из подъезда кто-то крикнул:
– Надя!
Она не обернулась. Повернулась и пошла к воротам двора, быстро, почти бегом. Только бы не видеть ни машину, ни окна своей кухни, ни людей, которые там сейчас отмывают ее праздник от майонеза.
***
Телефон зазвонил, когда она уже шла вдоль аптеки у остановки. Виктор. Надежда сбросила. Через минуту снова он. Она выключила звук и сунула телефон в сумку.
Город жил обычной субботой. У магазина курили подростки. У пекарни мыли пол. На остановке двое ругались из-за мелочи. Только она шла в юбилейном платье, с лаком в волосах, с одной пяткой стертой до крови, и никто этого не замечал.
Она дошла до реки, села на лавку, тут же встала. На лавке тянуло холодом через платье. Купила в киоске воду и не смогла открыть крышку, пальцы дрожали. Попросила продавщицу.
– Мужик нужен, - машинально сказала та и тут же осеклась. - Ой. Извините.
Надежда усмехнулась так, что у нее заболело лицо.
Телефон мигал в сумке. Олеся: мама, ответь. Олеся: ты где. Олеся: пожалуйста, напиши хоть точку.
От Виктора больше ничего.
От Людмилы Петровны ничего.
От Зины пришло: Надь, ты только не наделай глупостей.
Каких еще глупостей. Как будто весь вечер именно она шла по чужой жизни в светлом пальто.
Она дошла до круглосуточной аптеки и села на пластиковую лавку у входа. Там сидел какой-то дед в кепке, ел пирожок. Посмотрел на нее и отвернулся. Из аптеки выходили люди с пакетиками лекарств, с детскими сиропами, с бинтами. Надежда сидела прямо, как на приеме, и думала, что дома сейчас, наверное, доедают ее утку. Или не доедают. Моют пол. Успокаивают Виктора. Уговаривают его не переживать из-за глаза. Ему же, наверное, больно. Ему всегда все сочувствовали быстро.
Поздно вечером позвонила Тамара Ивановна, соседка снизу.
– Надя, ты где?
Голос у нее был осторожный, почти ласковый.
– А что?
– Да ничего. Просто ты одна?
– Тамара Ивановна, вы что-то сказать хотите?
Соседка помолчала.
– Я просто переживаю. Вы там держитесь.
Вот это свое вы там держитесь она уже говорила днем, у стола. Сейчас сказала так же. Надежда вцепилась в телефон.
– Что значит вы там держитесь? Кто это вы?
– Ну... семья.
– Вы знали?
– Надя, я не лезла. Я просто однажды видела, как он с ней у машины. Думала, может, родственница. Потом Людмила Петровна как-то сказала в подъезде, что у вас перемены намечаются. Я и не...
Надежда отключилась.
Потом вспомнила еще. Неделю назад Тамара Ивановна встретила ее у лифта и спросила:
– На дачу когда поедете? Одна или с Виктором?
Тогда Надежда не удивилась. Мало ли. А теперь от этой мелкой фразы стало так противно, будто кто-то уже примерял ее отсутствие, как свободную полку.
Ноги подкашивались. Она поймала такси до вокзала не потому, что надо было куда-то ехать. Просто там свет, люди и никто тебя не знает. У гостиницы с облезлой вывеской сначала постояла, потом вошла.
Администраторша окинула ее взглядом с головы до ног. На платье задержалась. На туши, наверное, тоже.
– На ночь?
– До утра.
– Паспорт.
Номер дали на втором этаже, с серым покрывалом, узким шкафом и телевизором, который не включался с первого раза. Надежда закрыла дверь, села на край кровати и только тогда увидела свои ноги. На правой пятке кровь засохла полоской. На колготке пошла стрелка. Она сняла туфли и поставила рядом аккуратно, как в гостях. Так и сидела.
Платье она не расстегнула. Молния заела на спине. Надежда тянулась, ругалась сквозь зубы, потом плюнула. Легла поверх покрывала и уставилась в потолок, где в углу чернело старое пятно.
В тишине полезли мелочи.
Как в марте Виктор вдруг купил новые наволочки. Сам. Сказал: по акции попались. И выбрал не те, что она любит, а гладкие, однотонные, как в съемных квартирах. Как в апреле стал чаще бриться по воскресеньям. Как однажды пришел домой с пакетом хурмы, которую терпеть не мог, а потом спохватился и сказал, что это ей. Хотя она хурму тоже не ела.
Как Людмила Петровна месяц назад за чаем сказала:
– Тебе бы, Надя, летом на даче пожить. Воздух, земля. Полегче станет.
Тогда это прозвучало как обычная свекровина забота. И Виктор поддакнул:
– Да, тебе полезно.
Она еще отмахнулась: кто помидоры поливать будет, если я уеду.
Теперь эта фраза лежала в памяти, как чужая закладка в ее книге.
***
Около полуночи телефон снова завибрировал. На экране высветился незнакомый номер. Надежда долго не брала, потом нажала.
– Алло.
– Это Марина.
Надежда села.
– Ты откуда мой номер взяла?
– У него был.
– Конечно.
С той стороны было слышно, как хлопнула дверца машины или подъезда.
– Я не для того звоню, чтобы выслушивать. Я просто... вы не думайте, что все было специально. Я не знала, что он скажет за столом.
– А что ты думала? Что он мне под елкой записку оставит?
Марина помолчала.
– Я три раза от него уходила.
– Надо было на четвертый.
– Легко вам говорить.
– Мне? - Надежда даже привстала на кровати. - Легко мне?
Марина заговорила быстро, как будто ей нужно было успеть договорить до собственной трусости.
– Я не оправдываюсь. Просто вы думаете, что я сидела и радовалась. А я уже шестой месяц хожу и не знаю, кто я. Он обещал снять квартиру. Потом говорил, что у дочери проблемы. Потом у вас юбилей, потом мама у него с давлением. Все потом. Я устала быть потом.
Надежда молчала. Не потому что нечего было сказать. Потому что это потом она и сама знала слишком хорошо. С ним вся жизнь так и шла: потом поменяем кран, потом поедем отдыхать, потом поживем для себя.
– Он сказал, что вы сильная, - тихо добавила Марина.
Надежда усмехнулась в темноту.
– Конечно. Очень удобно, когда чужая жена сильная.
И отключилась.
Через десять минут опять позвонила Олеся. В этот раз Надежда ответила не сразу.
– Где ты?
– Живая, - сказала она.
С той стороны всхлипнули, но быстро взяли себя в руки.
– Мам, ты только не отключайся. Я не знала, как тебе сказать.
– Давно знаешь?
Молчание. Потом:
– С зимы.
В номере загудел старый холодильник.
– С зимы, - повторила Надежда.
– Я думала, папа сам скажет. Он все тянул. Потом у нее уже живот... то есть не прям большой, но уже... Бабушка знала. И Стас знал. Я не знала, как тебе. Я хотела после юбилея с тобой поговорить. Честно.
– После моего юбилея.
– Ну а когда? До? Чтобы ты вообще...
– Чтобы я что? Не приготовила утку? Не погладила ему рубашку? Не накрыла стол на всех, кто уже давно между собой все обсудил?
– Мам...
– Ты ей звонила?
Олеся замолчала.
– Один раз, - совсем тихо сказала она. - Когда папа пропал на ночь. Я не знала, кому еще. Она взяла трубку.
Вот это было уже лишнее. Совсем.
Надежда выключила телефон и отключилась. Положила его экраном вниз, как он вчера.
***
Под утро ей все-таки удалось заснуть на час. Проснулась от того, что в коридоре ругались какие-то пьяные. Во рту было кисло, голова тяжелая, платье измятое, как тряпка. В ванной над раковиной висело маленькое мыло в бумажке. Она умылась ледяной водой, вытерла лицо гостиничным полотенцем, на котором уже были серые катышки, и посмотрела на себя в зеркало. Вчерашний лак стоял колом. Под глазами чернота. Но самое противное было не в лице.
А в том, что домой надо идти как ни в чем не бывало, ключом открывать дверь, в которую она вчера выбежала как чужая.
У подъезда дворник сгребал мокрые листья. На лавке сидела Тамара Ивановна с пакетом молока, увидела Надежду и тут же встала.
– Надя...
– Не надо.
– Я же по-соседски.
– Вот и сидите по-соседски.
Она поднялась на свой этаж и вдруг на секунду испугалась, что ключ не подойдет. Подошел.
Дверь открыл Виктор, будто стоял под ней. На нем была ее старая домашняя футболка с вытянутым воротом, которую он иногда натягивал после душа. Вид у него был не виноватый и не решительный. Замученный. И это тоже бесило.
– Ты где была? - спросил он.
Надежда посмотрела на футболку.
– Сними.
– Что?
– Сними мою футболку.
Он машинально дернул ворот вниз, будто только сейчас заметил, что на нем.
В квартире стоял вчерашний запах: мясо, жареный лук, сладкий крем и майонез. На кухне половина посуды была перемыта, половина стояла в тазу. На обоях у стола засохла полоска салата. Кто-то пытался оттереть, только размазал шире, на стене вмятина от салатницы... В холодильнике на средней полке стоял торт, уже разрезанный. Не круглый, а с выдранным кривым куском. Не она его резала.
Людмила Петровна сидела на кухне в своем коричневом кардигане, как дежурная медсестра после ночи. Перед ней стояла кружка и блистер таблеток. Олеся тоже была тут, у окна, в той же кофте, что вчера. Глаза красные, но сухие.
– Надя, - начала свекровь. - Ты взрослый человек. Надо пережить достойно. Там ребенок будет.
Надежда даже сумку не поставила.
– Достойно? - переспросила она.
– А что теперь делать? Орать на весь дом? Устраивать войну? Ребенок не виноват.
– А я виновата?
– Ну не начинай. И так ночь никто не спал. Виктор думал пока как-то... на два дома. Не рубить с плеча. Тебе, может, правда на дачу съездить. Там сейчас тихо. Огурцы еще остались. Проветришься.
Виктор вскинул голову:
– Мам, не надо.
Но было поздно.
На два дома.
На дачу съездить.
Огурцы.
Они уже не просто знали. Они успели все между собой примерить, разложить, как старые одеяла: это сюда, это туда, это пока на антресоль. Ее как будто уже потихоньку подвинули, не предупреждая.
Олеся тихо сказала:
– Мам, мы хотели, чтобы без этого всего...
– Без чего? - повернулась к ней Надежда. - Без меня?
Олеся заплакала сразу, зло, по-детски.
– Ну что ты так. Я не знала, как лучше.
– Лучше кому?
Стаса не было. Умный, ушел до разбора.
Надежда прошла мимо них в спальню. Открыла шкаф, достала большую дорожную сумку Виктора, ту самую, с которой он ездил в санаторий после операции. Пахла нафталином и пылью. Она бросила ее на кровать и начала выгребать с полок его вещи.
Носки. Майки. Свитер с оленями, который Олеся дарила на Новый год. Бритва. Зарядка. Таблетки от давления. Ремень. Трусы, не разбирая. Тапки. Папка с документами. Пара рубашек, в том числе та синяя, которую она ненавидела гладить.
Виктор вошел следом.
– Ты что делаешь?
– Собираю тебя.
– Не устраивай цирк.
Она обернулась так резко, что он отступил.
– Цирк был вчера. С тортом, с животом и с машиной под окнами. А это переезд.
Он покраснел пятнами.
– Куда я сейчас пойду?
И это прозвучало так жалко, так по-бытовому, что Надежде вдруг захотелось смеяться. Не от веселья. От того, что человек успел сделать ребенка, притащить бабу под подъезд, объявить об этом за ее столом, а про то, куда пойдет с бритвой и носками, не подумал.
– А куда ты вчера собирался? - спросила она. - На два дома?
Он сел на край кресла и потер лоб.
– Надя, давай без истерики. Надо по-человечески.
– Это у тебя по-человечески?
– Я не хотел тебя унижать.
– А что ты хотел?
Он замолчал. Потом сказал тихо:
– Я хотел, чтобы уже все знали. Чтобы не врать никому.
– Никому, кроме меня.
Он опять промолчал.
Надежда застегнула сумку, собачка заела. Подергала, закрыла. Сумка вышла тяжелая, перекошенная. Она потащила ее в коридор, сумка шуршала по полу.
Людмила Петровна всполошилась:
– Надя, ну куда ты его гонишь сейчас? Люди же не собаки.
– Туда, где его вчера ждали в машине, - сказала Надежда.
В кухне стало тихо.
Олеся закрыла лицо ладонью. Виктор стоял у стены и все еще ждал, что кто-нибудь сейчас вмешается, скажет: ну ладно, хватит, перебесилась, оставь сумку. Но никто не сказал. Даже мать.
– Витя, возьми сумку, - сказала Надежда.
– Надя...
– Возьми.
Он наклонился. Рукав ее футболки на нем задрался. Надежда отвернулась.
Людмила Петровна поднялась со стула.
– Я с тобой.
– Идите, - сказала Надежда.
Олеся шагнула к матери:
– Мам...
– Ты тоже иди, если тебе туда удобнее.
– Не говори так.
– А как мне говорить? Ты полгода знаешь, звонишь ей, а я должна слова подбирать?
Олеся отняла руки от лица.
– Я звонила один раз.
– Хватило.
Виктор уже надел куртку, одной рукой, потому что в другой держал сумку. Ключи взял с полки не те, потом поменял. Мелочь рассыпалась на пол. Он нагнулся собирать. Вот так же вчера утром собирал вилки. Надежда смотрела сверху и не помогала.
Дверь закрылась не громко. Обыкновенно. Сначала он, потом Людмила Петровна. Олеся осталась.
Несколько секунд в квартире было так тихо, что слышно стало, как в ванной капает кран.
***
Надежда сняла туфли и пошла на кухню. Платье на спине смялось, молния по-прежнему не поддавалась. Она открыла окно. Влетел сырой воздух и запах пыли со двора.
На столе стояли вчерашние тарелки с подсохшими краями. Она стала собирать их одну за другой. Не аккуратно, без хозяйской нежности. Ставила стопкой, ложки звякали. Размазанный по стене салат соскребла ножом в мусорное ведро. Укроп лип к пальцам. Торт в холодильнике смотрел на нее чужим кривым срезом. Она захлопнула дверцу.
Олеся тихо вошла следом.
– Мам, помочь?
– Не надо. А то потом скажешь, что тоже хотела как лучше.
Олеся вздрогнула.
– Я боялась.
– А я нет?
Дочь села на табурет и заплакала уже по-настоящему, с соплями, как давно не плакала. Надежда слышала это краем уха и все равно продолжала смывать тарелки. Горячая вода кончилась, пошла теплая, мутная. На дне большой миски еще оставалась селедка под шубой, смятая с одного края чужой ложкой.
Надя достала миску, взяла столовую ложку и села.
– Мам...
– Сиди тихо.
Она ела прямо из миски. Холодную, вчерашнюю, с избытком свеклы и майонеза. Во рту было солоно и сладко. Праздничное платье тянуло в плечах. На пальце не хватало кусочка ногтя, он вчера надломился о стекло. За окном кто-то выбивал коврик о перила балкона.
Олеся встала, подошла к холодильнику, открыла, закрыла, не найдя себе дела.
– А если он вернется? - спросила она.
Надежда медленно проглотила, вытерла ложку о край миски.
– Тогда будет звонить.
– И ты что?
Надежда посмотрела на входную дверь, на цепочку, которую они никогда не накидывали днем.
Потом встала, подошла и накинула.