Елена еще не успела снять обувь, как из детской грохнул выдвижной ящик.
Не просто стукнул, как бывает, когда ребенок ищет носки. А именно грохнул - с той злой, деловой поспешностью, с какой чужие люди обычно роются не в своем шкафу. В коридоре пахло жареным луком, стиральным порошком и чем-то еще - старой духотой свекрови, которая всегда въедалась в дом за полдня. На тумбе стояла ее сумка, в прихожей валялись не только Асины кеды, но и чьи-то серые тапки большого размера, которых утром не было.
Елена медленно поставила пакет с продуктами на пол.
Из детской снова что-то стукнуло, потом послышался шорох пакета и голос Валентины Андреевны:
– Ничего, Ася пока с мамой в комнате поживет. Тете Нине отдельное место нужнее.
Елена пошла туда сразу, не крикнув даже «что происходит». Просто пошла.
Свекровь стояла на коленях перед шкафом. Дверцы были распахнуты настежь, из нижнего ящика она вынимала сложенные детские футболки и кидала их в большой синий пакет из супермаркета.
На Аськиной кровати уже лежал чужой клетчатый плед, явно не из их дома. На полу валялся плюшевый заяц с оторванным ухом, рядом - раскраски, резинки для волос, коробка с мелками. Фоторамка с рисунком, где Ася когда-то коряво написала «мама и я», была сдвинута на край комода и едва не падала. Кукольный домик уже задвинули под кровать, как ненужную тумбочку.
Валентина Андреевна даже не вздрогнула, когда Елена вошла. Только выпрямилась на коленях и через плечо сказала буднично, будто обсуждала смену штор:
– Ну вот, чуть-чуть ужмемся, и Нине будет где спать.
Елена несколько секунд просто смотрела.
Не на свекровь даже. На зайца в пакете вместе с носками. На чужой плед на детской кровати. На выдвинутые ящики. На скомканную Асину майку с динозавром, которую любила только она и носила до стирочного скрипа.
– Вы что делаете? – спросила Елена.
Валентина Андреевна пожала плечом.
– Освобождаю место. Нина завтра утром приедет. Не на кухне же ей спать.
Елена перевела взгляд на пакет.
– Вы почему вещи моего ребенка в пакеты складываете?
– Потому что шкаф маленький, а Нине тоже надо куда-то вещи повесить. Я аккуратно складываю, не истери.
Вот это не истери прозвучало так спокойно, что Елене даже голову чуть повело.
Из кухни вышел Максим. С кружкой в руке, в домашней футболке, с тем лицом, которое у него бывало перед неприятным разговором: заранее раздраженным, будто сам факт, что кому-то надо что-то объяснять, уже делает его жертвой.
– Мам, ну что ты, не торопись, – сказал он в сторону Валентины Андреевны почти ласково.
Потом повернулся к Елене:
– Только не начинай, ладно?
Елена посмотрела на него так, будто не расслышала.
– Что не начинать?
Он сделал глоток воды.
– Ну вот это все. Тетя Нина поживет у нас немного. Мама решила ей помочь.
– Мама решила? – переспросила Елена. И поэтому полезла в комнату моей дочери?
– Нашей дочери, – буркнул он. И не драматизируй. Пару недель.
– Пару недель чего? Выселения ребенка?
Валентина Андреевна шумно поднялась с колен, придерживая спину ладонью.
– Да никто никого не выселяет. Господи, слова-то какие. Поживет Ася пока с тобой. Не маленькая уже. А Нине сейчас тяжело.
Елена почувствовала, как в висках начинает глухо стучать. Не громко еще. Но уже с тем знакомым внутренним звуком, после которого либо плачут, либо делают что-то очень резкое.
– Ася будет жить в своей комнате, – сказала она. А ваши пледы, пакеты и тетю Нину уберите отсюда прямо сейчас.
Максим сжал губы.
– Пошли на кухню.
– Нет. Я хочу услышать это здесь. При ваших пакетах. Кто дал право трогать вещи моего ребенка?
Валентина Андреевна всплеснула руками:
– Я, между прочим, о семье думаю. А ты только о себе.
Елена повернулась к ней.
– О семье? Вы сейчас моей дочери комнату освобождаете не для семьи, а для своей сестры.
– Моя сестра тоже семья, – как отрезала свекровь.
– Для вас - да. Для моего ребенка - нет.
Максим поставил кружку на комод так резко, что рамка с рисунком все-таки упала лицом вниз.
– Лена, хватит.
– Нет, Максим, не хватит. Почему твоя мать роется в шкафу моей дочери, как у себя дома?
– Потому что надо разместить человека, – не повышая голоса сказал он. И мать не чужого приводит.
– А я, значит, чужая? И Ася чужая?
– Опять ты все перекручиваешь.
С кухни донесся тихий гул телевизора. Откуда-то из ванной пахло влажными полотенцами. В такой обычной домашней обстановке эта сцена казалась еще омерзительнее. Не скандал. Не драка. Просто чужая женщина в твоем доме уже решила, где будет спать твой ребенок, а твой муж говорит: не начинай.
Елена присела, подняла рамку с рисунком и поставила обратно.
– Верните вещи Аси на место, – сказала она, не глядя на свекровь. – И не смейте больше сюда никого заселять.
Максим дернул щекой.
– Ты опять в своем репертуаре.
– В каком? В репертуаре матери, которая защищает комнату ребенка?
Валентина Андреевна уже входила на кухню с пакетом игрушек в руке, и это было особенно унизительно - как будто она не спорит, а просто продолжает хозяйственные действия, пока молодежь шумит.
– Я вас не понимаю, – сказала она уже оттуда. – Ну приехала бы моя сестра, пожила немного. Что за жадность до углов.
Лена пошла за ними на кухню. Там на столе стояла нарезанная колбаса, хлеб, открытая сметана, три чашки. Свекровь успела не только залезть в детскую, но и поставить тут свою кастрюлю, переставить специи, перевесить кухонное полотенце с привычного крючка на другой.
Максим открыл холодильник, как будто правда хотел пить, а не прятал глаза.
– Нина поживет у нас, – сказал он. – Мама решила помочь. Что ты опять раздуваешь?
Елена встала напротив него.
– Почему твоя мать лезет в детскую моего ребенка, как к себе домой?
– Потому что в доме надо как-то размещать людей.
– Людей? У нас теперь проходной двор?
Валентина Андреевна поставила пакет с игрушками на стул.
– Господи, какая ты тяжелая. Человек в беде.
– У человека в беде есть вы, есть ее взрослые дети, есть съемные комнаты, есть гостиница. Почему решается именно за счет комнаты моей дочери?
– Потому что у нас тесно, – вспыхнула свекровь. И если чуть сдвинуться, все поместятся.
– Сдвинуть кого? Ребенка?
– Ася пока с мамой поспит, – снова повторила она, как что-то очевидное.
– Ничего страшного.
Елена повернулась к Максиму.
– Скажи своей матери, чтобы она вернула вещи Аси на место!
Он закатил глаза.
– Лена...
– Скажи.
– Не командуй.
– Это мой дом тоже. И это комната нашей дочери.
– Да закрой ты уже рот! рявкнул он вдруг так резко, что даже чашка на столе дрогнула. Не смей тут вякать, когда мать решает семейный вопрос!
После этой фразы на кухне стало мертво и тихо.
Даже телевизор из комнаты будто приглушили. Даже холодильник, казалось, перестал гудеть. Елена смотрела на мужа и не сразу могла поверить, что это действительно его лицо, его рот, его голос. Не то чтобы он раньше никогда не грубил. Грубил. Хлопал дверями. Мог бросить «хватит пилить». Но вот так - при матери, при пакетах с вещами ребенка, с этой злой, почти ненавидящей интонацией - никогда.
И именно в эту тишину с коридора донеслось:
– Мам?
Ася стояла в дверях кухни. В школьных лосинах, в растянутой футболке с котом, с тонкой резинкой на запястье. Волосы после продленки уже растрепались, в руках она держала того самого плюшевого зайца, которого Елена минуту назад видела на полу.
Девочка перевела взгляд на пакет с игрушками, на свекровь, на отца, на мать.
– Мам, меня что, выселяют? спросила она тихо.
Вот это и было самым страшным. Этот детский голос, который уже сложил все сам. Никаких ему никто ничего не объяснит. Он и так понял через интонации, через пакеты, через заяца в руках.
Елена вдруг перестала спорить.
Не потому, что сил не осталось. Они были. Она могла еще пять минут кричать, швырнуть чашку, сказать свекрови, что та совсем обнаглела, а мужу - что он трус. Все это вертелось на языке. Но рядом стояла Ася и смотрела на нее уже не испуганно, а как будто ждала, что мама сейчас решит, насколько в этом доме безопасно.
Елена выпрямилась.
– Нет, солнце, – сказала она спокойно. – Тебя никто не выселяет.
Максим фыркнул.
– Вот. Нормально скажи ребенку, а не накручивай.
Елена повернулась к нему, и он впервые за весь разговор чуть отступил глазами.
– Я ей сейчас нормально скажу. А тебе потом тоже.
Она взяла Асю за плечо.
– Пойдем.
Они пошли в спальню. Елена открыла шкаф и достала чемодан. Старый, серый, с потертым углом, который обычно брали летом к морю. Чемодан тяжело шлепнулся на кровать.
Ася стояла молча.
Из кухни уже доносился свекровин шепот, демонстративно не тихий:
– Вот, начался спектакль.
Это слово Елена слышала от них много лет. Любая ее обида - спектакль. Любое недовольство - сцена. Любая попытка не сглотнуть - истерика. А вот когда свекровь хозяйничает в детской, а муж орет заткнись - это почему-то семейный вопрос.
– Достань пижаму и зарядку, – сказала Елена дочери.
– Мы куда? спросила Ася.
– В гостиницу. На пару дней.
– А школа?
– Завтра разберемся.
Ася кивнула и полезла к своей полке. Очень взросло. Без слез. Вот это спокойствие било сильнее всего. Ребенок уже не спрашивал, не уговаривал, не говорил «мам, да ладно». Просто помогал собираться. Значит, слишком многое за эти годы видел и слышал.
Елена кидала в чемодан вещи без системы. Джинсы, белье, Асину школьную кофту, лекарства, зубные щетки, ноутбук. Потом вернулась в детскую за учебниками и увидела, что Валентина Андреевна уже стоит там и поправляет тот самый плед, будто вопрос решен, а невестка просто вышла прогуляться с характером.
– Никто вас не выгонял, – сказала свекровь с обидой.
Елена взяла с пола Асин рюкзак.
– Когда в доме освобождают место не для ребенка, а вместо ребенка - это и есть выгнали.
– Слова какие громкие, – поджала губы Валентина Андреевна. – Подумаешь, пожила бы с матерью.
– Она и так живет с матерью, – сказала Елена. И со своим шкафом, своей кроватью и своими игрушками. У себя дома.
Свекровь фыркнула.
– Дом-то, между прочим, у сына.
Елена медленно повернулась к ней.
Квартира действительно была оформлена на Максима. Его добрачная, купленная еще с помощью родителей, потом с ремонтом уже пополам, с техникой пополам, с жизнью внутри - тоже пополам. Но именно такие фразы и произносят, когда хотят вбить женщине под ребра: ты здесь всегда была только приложением.
– Вот поэтому вы и полезли в комнату моего ребенка без спроса? Потому что дом сына?
– Потому что сын нормальный, а не жадный до каждого метра.
***
Елена забрала со стула Асин кардиган и вышла, чтобы не ответить так, после чего уже точно пришлось бы вызывать полицию.
В прихожей Максим уже стоял, злой и растерянный одновременно. Как большинство мужчин, которые привыкли давить голосом, а потом не знают, что делать, когда женщина не плачет, а застегивает чемодан.
– Ты куда собралась? – спросил он. Совсем с ума сошла? Из-за такой ерунды ребенка таскать?
Елена поставила чемодан на пол и молнию дотянула до конца.
– Ерунда - это когда тетка приехала. А когда муж при ребенке затыкает жене рот и мать выкидывает вещи дочери из комнаты - это конец, Максим.
На слове конец он дернулся, будто его по лицу ударили не ладонью, а чем-то холодным.
– Ты сейчас перегибаешь.
– Нет. Это вы перегнули. совсем уже.
– Лен, не начинай опять эти громкие слова.
– А какие тебе нужны? Тихие? Удобные? Чтобы я шепотом сказала «ничего страшного», пока ваша мать складывает зайца моей дочери в пакет?
Ася вышла с рюкзаком на плечах и своей курткой в руках.
– Мам, я готова.
Максим посмотрел на нее, и в его лице мелькнуло что-то похожее на стыд. Мелькнуло и исчезло.
– Ася, ты тоже цирк не устраивай. Куда ты с матерью собралась на ночь?
Девочка ничего не ответила. Только подошла ближе к Елене.
Валентина Андреевна снова подала голос из детской:
– Никто вас не выгоняет, Лена. Опять все с ног на голову.
Елена взяла дочь за руку.
– Когда в доме двигают вещи ребенка ради чужой тетки, вы уже все поставили с ног на голову без меня.
***
Они вышли. Дверь захлопнулась так резко, что Ася вздрогнула и сильнее сжала ее руку.
На улице было уже темно, моросил мелкий дождь. У подъезда пахло сыростью и мокрым асфальтом. Елена вызвала такси, пока Ася стояла под козырьком и молча держала зайца под мышкой.
– Мам, а мы надолго? – спросила она, когда машина приехала.
Елена открыла багажник, поставила чемодан.
– Не знаю.
– Папа нас найдет?
Этот вопрос почему-то прорезал сильнее всех кухонных криков.
– Если захочет - найдет, – сказала Елена, усаживая ее на заднее сиденье. – Но сначала ему надо понять, что он сделал.
В гостинице пахло кондиционером, хлоркой и дешевым освежителем воздуха с яблоком. Номер был маленький: две узкие кровати, пластиковые стаканчики на подносе, шторы с бежевым узором, телевизор на стене, который никто не собирался включать. На столике лежал ламинированный прайс на мини-бар, будто кто-то в здравом уме сейчас станет выбирать между арахисом и соком.
Ася села на кровать, положила рядом зайца и спросила:
– Можно я умоюсь первая?
– Конечно.
Пока дочь была в ванной, Елена села на край второй кровати и только тогда почувствовала, как ее колотит. Не от страха даже. От пустоты после удара. Телефон лежал в ладони тяжелый, как кусок железа.
Было восемь пропущенных от Максима и два сообщения.
«Ты совсем охренела?»
«Вернись домой и не позорь меня перед матерью.»
Елена прочитала и не ответила.
Ася вышла, уже в пижаме.
– Мам, а тетя Нина правда к нам жить хотела?
– Да.
– А зачем?
Елена сняла серьги, положила на столик.
– Потому что бабушка так решила.
– А папа?
Вот этот короткий «а папа?» содержал в себе все, что девочка не договорила.
– А папа согласился.
Ася молчала. Потом залезла под одеяло, подвинулась к стене и оставила рядом место, как будто звала маму лечь рядом, хотя кровати были разные. Елена легла на свою, но так и не выключила свет.
Через полчаса телефон зазвонил снова. Максим.
Елена взяла трубку, вышла в коридор и прикрыла дверь.
– Да.
Голос у него был не виноватый. Раздраженный, усталый, злой.
– Ты вообще нормальная? Мать переживает, у нее давление, Нина уже едет, а ты устроила цирк и ребенка травмируешь.
Ни одного слова про то, что он орал. Ни одного - про вещи Аси. Только мать. Нина. Неудобство. Давление.
Елена прислонилась спиной к двери.
– Ребенка травмировал не мой уход, сказала она. А отец, который позволил вытащить ее вещи из комнаты и заткнул рот ее матери.
– Да хватит уже с этой драмой! Никто ее вещи не выкидывал.
– Твоя мать складывала их в пакет, Максим. Я это видела. Ася это видела.
– Мама просто готовила комнату.
– Чью комнату? Нинину? Прекрасно. Тогда вы и живите в этой прекрасной новой планировке без нас.
Он шумно выдохнул.
– Не перегибай. Вернешься, когда успокоишься.
– Я сейчас как раз очень спокойна.
– Лена...
– Нет, ты меня послушай. Когда твоя мать лезла в детскую, ты ее не остановил. Когда я попросила вернуть вещи дочери на место, ты велел мне закрыть рот. При ребенке. После этого домой я не возвращаюсь просто «когда успокоюсь». После этого я думаю, где нам жить.
На том конце стало тихо.
Потом он сказал уже другим тоном, но все таким же липким:
– Ты из-за этого семью развалишь?
Елена даже усмехнулась.
– Семью? Ты сегодня выбрал не семью. Ты выбрал, чтобы твоей маме было удобно.
– Да ты просто ненавидишь мою мать.
– Не переводи. Я ненавижу только одно: когда моего ребенка двигают как тумбочку, а мой муж орет на меня, чтобы я молчала!
Он повысил голос:
– Ты все преувеличиваешь! Нина бы пожила две недели и уехала!
– А через две недели вы бы кого в кладовку заселили? Асю на балкон?
– Хватит ерничать.
– Хватит мне врать, что это ерунда.
Он еще что-то говорил - про нервы, про мать, про то, что Нина уже с чемоданами в пути, про «не надо ломать ребенку психику». Но это уже действительно стало шумом. Слова шли мимо. Потому что человек, который должен был первым сказать «я не должен был так говорить при Асе», не сказал этого ни разу.
– Я продлю номер еще на несколько дней, сказала Елена. А дальше видно будет.
– Ты сейчас серьезно?
– Да.
– И что, по гостиницам с ребенком будешь шляться?
– Лучше по гостиницам, чем дома, где ее вещи в пакет складывают.
– Ты просто назло.
– Нет. Назло было бы вернуться и терпеть дальше.
Она отключилась первой.
Вернувшись в номер, Елена увидела, что Ася не спит.
– Папа? спросила девочка.
– Папа.
– Он ругался?
Елена села на край кровати.
– Он пока не понимает.
Ася помолчала.
– А бабушка теперь тетю Нину в мою комнату поселит?
– Наверное.
– Пусть, – сказала Ася неожиданно. Я туда не хочу больше.
Елена повернула к ней голову.
– Почему?
– Там теперь чужое.
Вот это простое детское «там теперь чужое» ударило так, что Елена вынуждена была отвернуться к окну.
***
Ночью они обе спали плохо. За стеной кто-то долго смеялся, потом хлопали двери, кондиционер потрескивал. Под утро Ася переползла к матери, уткнулась носом в плечо, и Елена лежала, боясь пошевелиться.
Утром она отвела дочь в школу прямо из гостиницы. Ася надела вчерашнюю школьную кофту, волосы Елена заплела ей в хвост перед маленьким зеркалом в ванной, где лампа мигала на стыке. Завтракали они сухими круассанами из автомата и чаем в бумажных стаканчиках. Это было жалко, неудобно, неправильно - но Елена ни на секунду не захотела назад.
После школы она не пошла в офис. Села в кафе напротив, открыла ноутбук и начала смотреть аренду. Комнаты. Маленькие двушки. Что угодно рядом со школой. Цены были безумные, фото кривые, объявления половина фальшивые. Но от самого действия - смотреть, считать, выписывать адреса - ей стало легче. Как будто из ночного бегства это превращалось во что-то с опорой под ногами.
***
В обед позвонила ее мать.
– Лен, что случилось? Максим звонил, нес какую-то чушь про истерику.
Елена рассказала коротко. Середину разговора она уже почти не помнила - только голос матери, который то тихо матерился, то срывался на «да я бы ей руки оторвала». Потом мать сказала:
– Ко мне приезжайте.
– Мам, у тебя однушка и диван сломанный.
– И что. В тесноте, да не с такой сволочью.
Елена невольно улыбнулась.
– Пока в гостинице побудем. Потом решу.
– Решай не торопясь. Но назад, пока там эта ..., не суйся.
***
Вечером Максим написал:
«Ася пусть хотя бы за учебниками приедет.
И вообще хватит устраивать детсад.»
Елена ответила:
«За учебниками приеду я. Без тебя. И без твоей матери.»
Он прочитал не сразу. Потом написал:
«Мама обиделась.»
Елена смотрела на экран и вдруг поняла, что именно эта фраза окончательно все дожигает. Не «Ася плакала?» Не «ты как?» Не «я был неправ». Мама обиделась.
Она ничего не ответила.
На следующий день они с Асей приехали к квартире днем, когда Максим был на работе. Елена заранее написала свекрови, что зайдет за вещами ребенка. Ответа не было.
Открыла дверь своим ключом - и сразу увидела в коридоре Нинины туфли. Значит, уже приехала. Значит, все же успели заселить. В квартире пахло валерьянкой, жареной картошкой и чужими, незнакомыми духами. Из детской слышался кашель.
Елена не стала туда заходить. Прошла в спальню, взяла вещи по заранее приготовленному списку: школьная форма, зарядка от планшета, куртка, альбом для рисования, зимние ботинки. Ася стояла рядом и смотрела в пол.
Нина вышла в коридор сама. Невысокая, с крашеными волосами и в домашнем халате, будто уже давно тут живет.
– Ой, приехали, – сказала она. А Валя говорила, вы психанули.
Елена даже не остановилась.
– А вы, значит, уже устроились.
– Ну а что. Не на улице же.
Те же слова. Только из других уст. Как будто у них в семье это общий пароль на чужую наглость.
Валентина Андреевна появилась из кухни.
– Могла бы и предупредить.
– Я предупредила. И я забираю вещи дочери.
– Да забирай, только без лица такого, будто тебя ограбили.
Ася вдруг дернула мать за рукав.
– Мам, не надо в мою комнату.
Елена посмотрела на дочь и кивнула.
– Не надо.
Она сама зашла туда одна. На детской кровати лежало чужое покрывало, на стуле висела Нинина кофта, на комоде стояли таблетки и кружка с чаем. Асин рисунок убрали совсем. Плед со звездами, который дочь любила, был скомкан в углу. От этого зрелища у Елены в горле пересохло так, будто она проглотила пыль.
Она быстро взяла учебники, рюкзак, зимние вещи и коробку с карандашами. Плюшевого зайца Ася, слава богу, не оставила. Иначе Елена бы точно сорвалась.
В прихожей Валентина Андреевна сказала вслед:
– И долго вы собираетесь это представление тянуть?
Елена повернулась.
– Это не представление. Это последствия.
– Последствия твоего характера.
– Нет. Последствия того, что вы решили выселить ребенка из его комнаты, а ваш сын решил на меня орать.
Нина фыркнула.
– Ой, подумаешь. Я сама с тремя в одной комнате росла.
Елена посмотрела на нее.
– Вот и надо было ехать туда, где это считается нормой.
Они ушли. Ася в машине молчала всю дорогу, потом спросила:
– Мам, а мой рисунок куда дели?
Елена сжала руль так, что пальцы побелели.
– Я нарисую с тобой новый.
– Не надо новый, тихо сказала Ася. Тот был наш.
***
В гостинице Елена продлила номер еще на три дня. Потом еще на два. Потом нашла маленькую съемную квартиру в пятнадцати минутах от школы. Второй этаж, старый диван, линолеум волной, кухонька как коробка, зато дверь закрывалась так, как они сами решат, и никто не мог зайти туда и начать освобождать место под тетю Нину.
Когда она подписывала договор, рука дрожала не от страха - от усталости. Риелтор тараторил про счетчики и соседку снизу, которая нервная. А Елена думала только о том, что сегодня ночью Ася будет спать на своей кровати. Пусть складной, временной, пусть с новым постельным бельем из дешевого магазина, но своей.
Максим позвонил уже поздно вечером, когда они с дочерью сидели на полу среди пакетов и ели пиццу из коробки.
– Ты серьезно сняла квартиру?
– Серьезно.
– Из-за одной ссоры?
Елена посмотрела на Асю, которая делала вид, что не слушает, и вышла в кухню.
– Нет. Из-за того, что после этой ссоры ты так и не понял, в чем был ужас.
– Лен, ну хватит. Мама уже сто раз сказала, что можно было все обсудить.
– Обсуждают до того, как лезут в детскую с пакетами.
– Нина, между прочим, уже через неделю уедет.
– Поздравляю.
– Так вернись.
Елена прикрыла глаза.
– Куда? В квартиру, где дочь сказала «там теперь чужое»?
Он молчал секунду.
– Ты настраиваешь ребенка.
– Нет. Ты это сделал сам.
– Не перегибай.
– Это твое любимое слово.
Из комнаты донесся голос Аси:
– Мам, а ножницы где?
– В синем пакете, сейчас.
Максим услышал и вдруг сказал, уже тише:
– Ася там?
– Конечно. Это, если что, все еще касается ее жизни.
– Дай ей трубку.
Елена помолчала.
– Нет.
– Почему?
– Потому что сначала ты научишься разговаривать со мной как с человеком, а не затыкать мне рот при ребенке.
Он шумно вздохнул.
– Значит, вот так.
– Да. Теперь вот так.
Она отключилась и вернулась в комнату. Ася сидела на полу, вытаскивала из пакета цветные карандаши.
– Нашла? спросила Елена.
– Ага. Мам, а можно мы повесим тут мой рисунок? Новый.
Елена посмотрела на пустую стену над раскладной кроватью, потом на скотч, который торчал из коробки с канцелярией.
– Можно.
Они вместе приклеили рисунок криво, чуть косо, но крепко. На нем был дом, дерево и две фигурки с длинными волосами, одна побольше, другая поменьше.
Елена разгладила угол листа ладонью, отошла на шаг и сказала:
– Если кто-то и будет тут двигать твои вещи, то только ты сама.
Ася серьезно кивнула и подвинула коробку с карандашами ближе к своей кровати.