Ольга проснулась раньше будильника от тупой, вязкой боли внизу живота.
Сначала даже не открыла глаза. Лежала на спине и ждала, что сейчас отпустит. Может, неудобно повернулась ночью. Может, вчерашний салат был уже не очень. Может, просто тянет по-женски, бывает же. За окном еще было серо, батарея чуть щелкала, из кухни доносилось редкое гудение холодильника. Обычное утро, только внутри справа сидело что-то чужое, тяжелое, как кулак.
Она осторожно повернулась на бок, подтянула колени. Не помогло. Когда села на кровати, боль отдала в правый бок так резко, что пришлось снова опереться рукой о матрас и переждать.
Дмитрий еще спал, лицом к стене, ровно дышал, будто у людей правда бывают такие безмятежные утра. На тумбочке лежал его телефон экраном вниз, рядом часы и манжеты, которые он достал с вечера. Сегодня у него была важная встреча у них дома.
Не просто посиделки, а тот самый ужин, о котором он говорил уже две недели: Роман с женой, еще один человек по делу, надо произвести нормальное впечатление, все должно быть без сбоев.
Ольга посидела еще минуту, потом встала. До ванной дошла медленно, держась пальцами за стену в коридоре, чтобы не шуметь. В зеркале лицо было обычное, только бледнее. Она умылась, выпила из-под крана немного воды, постояла, прижав ладонь к правому боку, и снова сказала себе то, что говорила всегда, когда было не до нее: пройдет.
На кухне она поставила чайник, достала хлеб, яйца, банку творога. Движения сразу стали осторожными, будто весь живот надо было носить отдельно и не тревожить. Когда потянулась за сковородкой, боль опять полоснула, и Ольга чуть не выронила ее на пол.
– Ты чего так рано? - сонно спросил Дмитрий из дверей.
Он уже был в футболке и спортивных штанах, щурился, чесал шею, шел к кофемашине.
– Что-то живот тянет, сказала Ольга, не оборачиваясь. Наверное, съела вчера что-то не то.
Он хмыкнул.
– Только давай не расклеивайся сегодня. У меня и так голова кругом.
Сказал без злобы, но и без всякого интереса. Не «сильно?» Не «может, ляжешь?» А сразу - не расклеивайся. Как предупреждение.
Ольга кивнула, хотя он уже отвернулся к кофе.
К обеду стало хуже.
Утро она как-то дотянула на автомате. Постирала салфетки, протерла стол, достала посуду для вечера, проверила мясо, которое мариновала с ночи, два раза присела на край стула переждать волну боли, один раз чуть не расплакалась, когда не смогла нормально нагнуться за пакетом с картошкой. Ей становилось то жарко, то знобило, внутри справа будто что-то сжималось все сильнее, и это уже не было похоже на отравление.
Дмитрий ходил по квартире со своим телефоном и делами. То кому-то звонил, то ругался из-за парковки, то выбирал рубашку, то проверял бутылки на барной полке. Несколько раз заглядывал на кухню и каждый раз видел только то, что хотел видеть: что ужин движется, стол будет, жена на ногах.
Ольга оперлась ладонями о столешницу, пережидая очередной прострел, и тихо сказала:
– Дим, может, лучше отменить гостей? Мне нехорошо.
Он стоял у окна, отвечая кому-то голосовым, и даже не сразу понял, что к нему обращаются.
– Что?
– Мне правда плохо. Может, перенесешь?
Он убрал телефон от лица и посмотрел на нее с тем раздраженным удивлением, с каким смотрят на сломавшийся чайник за полчаса до прихода людей.
– Оль, ну только не сегодня. У меня люди придут, все уже согласовано.
– Я понимаю. Но я, кажется, не вытяну.
– Полежи час, отпустит. Чего сразу отменять-то.
Сказал так просто, будто ей не больно, а просто лень.
***
Ольга пошла в спальню и легла поверх покрывала. Хотела хотя бы на десять минут закрыть глаза, согнуться, чтобы не так тянуло. Но лежать тоже было плохо. Через несколько минут началась тошнота, во рту пересохло, в боку будто тлел раскаленный камень. Она встала, потому что в голове уже включилось привычное: если я сейчас совсем лягу, вечер точно сорвется, он опять будет злиться, потом неделю ходить с лицом, будто она подвела его нарочно.
На кухне пахло луком и сырой зеленью. Ольга открыла холодильник, достала тарелку с закусками и в этот момент почувствовала такой укол, что обеими руками ухватилась за дверцу. Дмитрий заглянул и, увидев ее позу, не подошел, не взял тарелку, а только сказал:
– Ты бы хоть вид попроще сделала. А то войдут - подумают, у нас кто-то умер.
Она медленно выпрямилась.
– Мне правда плохо.
– Всем иногда плохо. Соберись.
Это «соберись» было у него любимым. Соберись, когда она устала после его материных набегов. Соберись, когда у них сорвалась поездка. Соберись, когда у нее температура, а ему надо на мероприятие. Как будто человек - это шкаф, которому надо просто лучше затянуть винты.
Ольга доползла до стула и села. Ладонь все время держала справа, будто боялась, что боль расползется. Дмитрий прошел мимо с тарелками, заметил ее белое лицо и все равно сказал:
– Ну вот только без спектакля сегодня.
Она подняла на него глаза.
– Может, врача?
Он раздраженно вздохнул, поставил тарелки на стол и застегнул манжет уже на ходу.
– Не надо делать из обычной боли трагедию. Будь нормальной хотя бы ради людей.
После этих слов даже сама боль на секунду отошла куда-то назад, потому что стало мерзко. Не страшно еще. Именно мерзко. Будь нормальной ради людей. То есть не ради себя, не ради нее, не потому что ему жалко. Ради людей. Ради картинки. Ради вечера, который должен пройти гладко, красиво и без жены с перекошенным лицом.
– Я не смогу сидеть с ними и улыбаться, сказала Ольга тихо.
Он уже нес в гостиную бокалы.
– Так и не сиди. Просто не устраивай сцен, не бегай с лицом мученицы и не порть мне встречу, Оля!
Потом добавил, уже не оборачиваясь:
– И, пожалуйста, без этих твоих «мне надо скорую». Потом, если к утру не пройдет, разберемся.
Если к утру.
Ольга сидела на кухне и смотрела на его спину. Гладкая рубашка, ровный затылок, уверенные движения человека, у которого все идет по плану. На секунду ей стало страшно. Не от боли даже. От того, как легко он это все говорит. Как будто она и правда способна сейчас притвориться, подкрасить губы и вынести нарезку.
***
К шести вечера боль уже не отпускала почти совсем. Она волнами накатывала так, что приходилось замирать, коротко дышать и ждать, пока немного отступит. Тошнило все сильнее. Озноб сменялся жаром. Ольга пыталась хотя бы умыться и переодеться, но в ванной едва не сползла по стене, когда наклонилась за полотенцем. Обезболивающее совсем не помогало.
Когда звонок в дверь раздался первый раз, она как раз выходила из ванной, держась одной рукой за стену. Свет в прихожей резанул по глазам. Дмитрий уже открывал.
– Проходите, проходите. Разувайтесь где удобно, - говорил он своим гостевым голосом, чуть ниже обычного, доброжелательнее, чем дома.
Ольга попыталась выпрямиться. Не получилось.
В прихожую вошли Роман с женой Татьяной и еще один мужчина, кажется, Артем, которого она видела раньше мельком. Роман сразу протянул ей руку, но потом остановился.
– Ольга, добрый вечер... Вам плохо?
Дмитрий ответил раньше нее, почти смеясь:
– Да нет, просто что-то переволновалась с приготовлениями.
Татьяна, невысокая женщина лет сорока пяти с внимательным усталым лицом, посмотрела на Ольгу не вскользь, а прямо. И Ольге стало почему-то легче уже от этого взгляда. Не потому, что там была жалость. Там была простая человеческая настороженность.
– Вы белая совсем, сказала Татьяна. Точно все в порядке?
– Сейчас пройдет, – ответил за жену Дмитрий. Оля, может, воды выпьешь и ляжешь, если тебе так хочется.
Слова были вроде бы заботливые, но интонация - как у человека, который просит не мешать.
Ольга кивнула, ушла на кухню и, сама не понимая зачем, взяла тарелку с закусками. Наверное, по привычке. Если гости пришли, надо хотя бы поставить. Донесла до стола, и в этот момент ложка с края тарелки сорвалась и звякнула об пол. Руки дрожали так, что она не смогла ее подхватить.
Татьяна уже была рядом.
– Сядьте, сказала она. Немедленно.
– Да все нормально, – с нажимом бросил Дмитрий. Просто с утра расклеилась.
Татьяна подняла голову и посмотрела на него так, как обычно смотрят медсестры на родственников, мешающих работать.
– Она не «расклеилась». Ей врача надо.
– Сейчас сядет, отойдет, сказал Дмитрий. Не надо нагнетать.
Нагнетать.
Ольга оперлась о край стола, потом шагнула к стене, потому что в боку вдруг будто провернули нож. Воздуха стало мало, в глазах потемнело, слезы сами выступили от боли. Она не хотела плакать при чужих, но тело уже не спрашивало.
– Оля? - тихо сказал Роман.
Она попыталась ответить и не смогла. Только согнулась, прижав руку к животу.
Татьяна уже поддерживала ее под локоть.
– Диван. Или стул. Быстро.
Роман молча подвинул стул, Артем убрал со стола бокал, чтобы ничего не мешало. Дмитрий стоял у буфета, злой, растерянный, будто все еще не мог решить, правда это или нет.
– Ну вот, видишь, Тань, у нее болит, но...
– Роман, вызывай скорую, – перебила Татьяна.
– Да подождите, – сказал Дмитрий. Может, не надо сразу скорую, сейчас...
Татьяна даже не повернулась к нему.
– Вы врач?
Он замолчал.
Роман уже доставал телефон.
Ольга сидела, согнувшись, и слышала все как сквозь вату. Чьи-то шаги. Голос диспетчера в трубке. Звон посуды, которую Артем поспешно уносил с прохода. Дмитрий шепотом бормотал что-то вроде «неловко вышло», «видимо, правда серьезно», «не понимаю, почему она раньше не сказала». На этом «раньше не сказала» Ольга чуть не засмеялась. Горько, беззвучно. Не сказала. Да она весь день говорила. Просто ему это было неудобно слышать.
Татьяна присела перед ней на корточки.
– Где болит? Справа?
Ольга кивнула.
– Тошнит?
Снова кивок.
– Температура была?
– Не мерила.
– Дышите мелко, не шевелитесь.
Эта чужая женщина, которую Ольга видела второй или третий раз в жизни, говорила с ней так, как не говорил за весь день муж. Не ласково. Просто по-человечески, как с живым человеком, которому больно.
Скорая приехала быстро. Может, потому что центр города и вечер. Может, потому что Роман правильно все объяснил. Фельдшер, молодой мужчина с усталым лицом, вошел в квартиру уже с готовой рабочей скоростью. За ним медсестра с сумкой.
– Где пациентка?
Дмитрий начал было что-то говорить, но Татьяна указала сразу:
– Здесь.
Фельдшер присел, быстро спросил про боль, когда началось, потом осторожно нажал на живот. Ольга вскрикнула и сама испугалась своего голоса.
Он переглянулся с медсестрой.
– Похоже на острый аппендицит. Срочно в больницу. Еще бы потерпели - могло быть хуже.
Эта фраза прозвучала спокойно, буднично, как диагноз и инструкция. Но для Ольги в ней вдруг собрался весь день. Еще бы потерпели. Конечно. Потерпела бы. До конца ужина. До красивой подачи десерта. До ухода гостей. До утра. Пока не лопнуло бы что-нибудь уже не только в животе.
– Господи, правда, что ли, – сказал Дмитрий.
Фельдшер даже не посмотрел на него.
– Документы, полис, телефон, тапки любые. Быстро.
И опять все сделали другие. Татьяна пошла в спальню искать сумку Ольги. Роман принес куртку. Артем подал кроссовки. Медсестра держала дверь. Дмитрий стоял посреди прихожей с ее паспортом в руках и спрашивал не «тебе страшно?», а:
– А что теперь с людьми делать?
Ольга подняла на него глаза.
Он, кажется, сам понял, как это прозвучало, потому что тут же добавил:
– Ну, в смысле... как вас везут... мне с вами?
Но было уже поздно. Она смотрела на него и видела не мужа, который испугался за нее. А человека, у которого вечер сломался, и он все еще не мог отлипнуть от обломков.
– Я поеду с ней до приемного, – сказал Роман. Ты тут разберись.
– Нет, я сама, – тихо сказала Ольга.
Татьяна вложила ей в руку бутылку воды.
– Я поеду с вами. Мужчины тут сами потом свои деловые разговоры дожуют.
***
В скорой трясло. На носилках Ольга не лежала, ехала сидя, полусогнувшись, потому что иначе боль пронзала так, что темнело. Медсестра что-то записывала, спрашивала про аллергии. Татьяна сидела напротив, придерживая ее сумку коленями.
– Давно болит?
– С утра.
– И вы весь день на ногах?
Ольга кивнула.
– Дура, – мягко сказала Татьяна. – Простите.
Ольга вдруг всхлипнула. Не от слова. От того, что кто-то вообще позволил назвать это дура и не добавить потом «сама виновата». Просто констатировал.
В приемном отделении пахло хлоркой, простынями и больницей, которую невозможно перепутать ни с чем. Дальше все пошло быстро: каталка, анализы, хирург с тяжелыми веками, укол, подпись, свет под потолком.
Очнулась она уже позже, в палате на двоих, с сухим горлом, капельницей и тупой послеоперационной болью, которая почему-то была легче той, вчерашней, живой и рвущей. За окном стояло утро. Соседка по палате спала, отвернувшись к стене. На тумбочке стоял пластиковый стакан с водой и лежал ее телефон.
Первое сообщение было от Татьяны:
«Все прошло хорошо. Аппендицит. Врач сказал, еще бы потянули - могло быть плохо. Если что надо, напишите.»
Второе от Романа:
«Выздоравливайте. Не думайте ни о чем, кроме себя.»
Третье от Дмитрия:
«Как ты?»
И следом:
«Я не знал, что все так серьезно.»
Ольга долго смотрела на экран. Потом закрыла глаза.
Он пришел к вечеру.
***
С букетом, который явно купил на бегу в первом попавшемся киоске, с фруктами, которые ей сейчас все равно нельзя, и с тем лицом, которое у мужчин бывает, когда они уже придумали себе достойную версию произошедшего. Не злой. Не виноватый до конца. Скорее собранный. Готовый «обсудить».
– Привет, – тихо сказал он, ставя пакет на стул. Ну как ты?
Ольга смотрела на него спокойно. Усталость была такой глубокой, что на злость уже сил не было.
– Жива.
Он криво улыбнулся, будто шутка неудачная, но терпимая.
– Ну слава богу. Я вчера вообще...
Запнулся. Сел на край стула.
– Оль, ну ты же знаешь, я тебя люблю. – Я просто не понял, что все так серьезно.
Вот они и пришли. Правильные слова. Подготовленные, гладкие, почти удобные. Как салфетка на стол после драки.
Ольга медленно убрала руку, когда он попытался ее взять.
– Нет, Дима.
Он замер.
– Что нет?
– Ты любишь не меня. Ты любишь только себя.
Он поморщился.
– Оль, не начинай. После операции, на нервах...
– Врача мне вызвали чужие люди, сказала она ровно. Не ты.
– Я растерялся.
– Ты весь день называл это спектаклем.
– Я не так сказал.
– Так. «Будь нормальной хотя бы ради людей». «Не порть мне встречу». «Не надо скорую». Хочешь, я тебе по памяти весь день перескажу?
Он опустил глаза.
– Я правда думал, что это просто живот.
– Да. Потому что пока мне больно и я еще могу ходить, это просто неудобный фон для твоей жизни.
Он резко выдохнул.
– Ну зачем ты так.
– А как? Красивее? Чтоб тебе не было обидно?
Он встал, прошелся к окну и обратно.
– Я испугался, когда понял.
– Когда понял что? Когда врач сказал «могло быть хуже»? Или когда твои гости начали на тебя смотреть так, будто ты идиот?
Он дернулся.
– Не перегибай.
– Это ты мне вчера говорил. Очень удобная фраза. Когда я прошу врача - я перегибаю. Когда не могу выпрямиться - я драматизирую. Когда ты устраиваешь ужин, а я на стену лезу от боли - я должна быть нормальной ради людей.
Соседка на соседней койке тихо перевернулась. Дмитрий понизил голос.
– Я не хотел, чтобы все так вышло.
– А как ты хотел? Чтобы я доулыбалась до перитонита? Потом бы тоже сказал, что не понял?
Он молчал. Потом сел обратно.
– Что ты от меня сейчас хочешь?
Ольга посмотрела на капельницу, на белую простыню, на его букет в целлофане, который шуршал от сквозняка из окна.
– Ничего.
– Это не ответ.
– Это ответ, Дима. Самый честный за долгое время.
Он потер лицо ладонью.
– Мы двадцать лет вместе.
– И что.
– И ты сейчас все перечеркнешь из-за одного вечера?
Ольга даже не сразу ответила. Потом сказала тихо:
– Не из-за одного вечера. Из-за того, что этот вечер был слишком показательный, слишком...
***
Он еще сидел минут десять. Говорил, что виноват. Что переволновался из-за встречи. Что в последнее время у него все навалилось. Что он не чудовище.
Что она тоже часто терпит до последнего и молчит, а потом ставит всех перед фактом. В чем-то он даже был прав.
Она правда молчала слишком долго. Правда привыкла дотягивать сама. Правда не кричала на первом уколе боли. Но это не отменяло главного: когда стало видно уже и слепому, ему все равно важнее было не она, а вечер.
Перед уходом он спросил:
– Тебе что-нибудь привезти завтра?
Ольга посмотрела на дверь, потом на тумбочку.
– Не надо фруктов. И не надо говорить всем, что я перенервничала.
Он усмехнулся было, но не смог.
– Ладно.
– И еще.
– Что.
– Если придешь, приходи не как человек, который приехал загладить неловкость. Не надо.
Он кивнул, так и не поняв до конца, о чем она. Или делая вид, что не понял.
Когда дверь за ним закрылась, в палате снова стало тихо. Соседка открыла глаза и спросила сипло:
– Муж?
– Муж, сказала Ольга.
– Странный.
Ольга чуть улыбнулась.
– Да.
Ночью она почти не спала. В коридоре катили тележки, дежурная медсестра шепотом обсуждала с кем-то пересменку. Ольга лежала на спине и вспоминала не только вчерашний день.
Вспоминалось другое. Как однажды у нее была температура, а он все равно тащил ее на юбилей к своему начальнику, потому что «неудобно без пары». Как после удаления зуба он злился, что она целый вечер молчит и «с кислой физиономией сидит».
Как во время ее мигрени открывал шторы и говорил: не накручивай себе. Тогда ей казалось, это просто его черствость, мужская грубоватость, невнимательность. Что у всех так. Что надо объяснять, просить, мягче. А потом человек, мол, научится.
Не научился.
***
Утром Татьяна написала снова:
«Как вы?»
Ольга ответила:
«Живая. Спасибо вам.»
Через минуту пришло:
«Не мне. Себе. В следующий раз вызывайте скорую раньше.»
В следующий раз.
Ольга посмотрела на эти слова и почему-то первым делом взяла телефон, открыла заметки и записала номер частной сиделки на первое время на всякий случай, если понадобится помощь, номер своей двоюродной сестры Иры, с которой давно не виделась, но которая жила недалеко. Не потому что прямо сейчас собиралась уходить, делить, рушить. Просто впервые за долгое время ей захотелось иметь под рукой не только мужа.
Через два дня ее выписали.
Дмитрий приехал забирать. Стоял внизу у больницы с той самой виноватой предупредительностью, которая появляется после крупных проколов. Взял пакет, открыл дверь машины, спросил, не дует ли. Ольга села молча. В салоне пахло его одеколоном и мятной жвачкой.
По дороге он говорил о чем угодно, только не о главном. Что на работе все встало. Что Роман, кстати, оказался понимающим. Что Татьяна когда-то работала в приемном покое, поэтому сразу сообразила.
Что дома он навел порядок, суп сварил, купил йогурты. Слушать это было странно. Как будто человек надеялся зарастить дырку в стене комнатным цветком.
У подъезда он сказал:
– Ты главное сейчас не нервничай. Врач велел покой.
Ольга медленно повернулась к нему.
– А если мне будет больно, можно уже не быть нормальной ради людей?
Он дернул головой, будто пощечину получил. Ничего не ответил.
***
Дома было чисто. Даже слишком. На кухне стояла кастрюля с супом, рядом записка «подогреть 2 минуты». На столе - таблетки по часам. Забота, наконец расставленная по поверхности. Но Ольга смотрела на это все и не чувствовала ни благодарности, ни тепла. Только усталость.
Вечером он принес ей чай в спальню.
– Может, кино посмотрим? - спросил осторожно.
– Нет.
– Оль...
Она перебила:
– Пожалуйста, не делай сейчас вид, что все стало по-другому только потому, что меня прооперировали.
Он сел на край кровати.
– Я стараюсь.
– Я вижу. Только поздно. И мне нужно время. И тебе тоже.
Он хотел что-то сказать, но промолчал.
***
На следующий день, пока его не было дома, Ольга медленно, с перерывами, дошла до шкафа в коридоре и переставила в нижний ящик свои документы, полис, карту, немного наличных и зарядку в отдельную папку. Не пряча. Просто отдельно. Потом положила туда же блокнот и ручку. Когда стало тянуть шов, села на табуретку прямо в коридоре и переждала.
Дмитрий вечером заметил папку.
– Это что?
– Мое.
– В смысле.
– В прямом.
Он стоял, прислонившись к косяку, и уже чувствовал, что говорит не про бумажки.
– Ты собираешься куда-то?
Ольга закрыла ящик.
– Я собираюсь больше не отказываться от себя, когда тебе неудобно.
Он устало провел рукой по лицу.
– Опять эти формулировки.
– Да. Теперь будут формулировки. Потому что «потерпи» и «соберись» мне уже хватило.
Он отвернулся, будто разговор можно было отложить. Но она больше не собиралась жить так, как раньше: пока совсем не скрутит, делать вид, что еще можно накрыть стол и улыбнуться.
Поздно вечером она пошла на кухню за водой и увидела, что на столе до сих пор стоит та самая ваза с букетом из больницы. Цветы уже начали вянуть, лепестки подсохли по краям, вода помутнела. Ольга взяла вазу, вылила воду в раковину, выбросила букет и долго мыла стекло от липкой зелени.
Потом вытерла вазу насухо и убрала на верхнюю полку, куда ставят вещи не для красоты, а чтобы пока не мешались.