Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 13. Глава 13
На следующее утро – или, может быть, через день, Денис снова не мог сказать точно, потому что время в камере потеряло всякий смысл, – его снова вызвали к следователю Боровикову. Прапорщик с красными прожилками на щеках открыл дверь, заглянул внутрь, просканировал пространство взглядом и сказал всё тем же ровным, казённым голосом, в котором не было ни капли сочувствия, но и жестокости тоже не было, одна сплошная бесстрастность:
– Жигунов, на выход. К тебе посетитель.
Денис приподнялся на койке, не понимая, о ком идёт речь. Корсак обычно приходил в другое время, и прапорщик всегда говорил «адвокат», а не «посетитель». Доктор встал, одёрнул серую робу, которая уже почти не пахла тюрьмой – запах впитался в ткань, стал привычным, почти родным, как запах хлорки и антисептика когда-то впитался в его госпитальную форму, – и вышел в коридор. Прапорщик, как всегда, запер за ним дверь, привычно велел держать руки за спиной и не вертеть головой по сторонам, и они двинулись по уже знакомому маршруту.
Однако на этот раз охранник повёл Гардемарина не в комнату для свиданий, где обычно проходили встречи с Корсаком, а в кабинет Боровикова. Денис узнал эту дверь по табличке с золотыми буквами и по тому особенному, чуть более яркому освещению в коридоре второго этажа. Прапорщик открыл дверь, пропустил Дениса вперёд и остался в коридоре.
В кабинете за столом сидел Боровиков, но не один. Рядом с ним, на том же мягком кресле, где в прошлый раз расположился Денис, когда они обсуждали сделку, находилась Катя. Она была бледной, осунувшейся, с красными, опухшими глазами, как будто не спала несколько ночей подряд и плакала всё это время. На ней было простое ситцевое платье, не новое, но аккуратное, и она теребила в руках свой старый телефон в дешёвом силиконовом чехле, который, наверное, принесла с собой, чтобы показать что-то Денису – фотографии Димы, наверное, или сообщения от Богдана.
Увидев мужа, молодая женщина вскочила с места так резко, что кресло отодвинулось назад с тихим скрежетом по полу, и шагнула к нему, но остановилась на полпути, не зная, можно ли обниматься здесь, в кабинете следователя, или это запрещено правилами, и не станет ли это нарушением, которое повредит мужу. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых застыла смесь радости, боли, надежды и отчаяния, и не знала, что делать.
– Денис, – сказала она, и голос её дрогнул так сильно, что последний слог превратился в едва слышный всхлип. – Денис, родной мой.
Он подошёл к ней, обнял, не думая о том, что это может выглядеть как нарушение, и о Боровикове, который сидел за столом и смотрел на них. В этот момент Гардемарин вообще ни о чём не думал. Просто сознавал с щемящим чувством боли и радости, что держит в руках свою жену, которую не видел уже так долго. На миг даже показалось, что с момента, когда они виделись в последний раз, а это было дома перед тем, как Денис собрался навестить сына в больнице, прошла целая вечность. Доктор ощущал, как женские плечи дрожат под его ладонями, и вдыхал аромат Катиных волос. Они пахли тем же приятным ароматом, как и в тот самый день, когда они встретились после очень долгой разлуки.
Жена всхлипнула, уткнулась лицом ему в плечо, и Денис чувствовал, как её тело вздрагивает от беззвучных рыданий, которые она пыталась сдержать, чтобы не разрыдаться в голос. Он гладил её по спине, по волосам, по плечам, приговаривая:
– Ну что ты, Катюша? Всё хорошо. Я рядом. Не расстраивайся так сильно.
Боровиков деликатно кашлянул – негромко, извиняясь за то, что нарушает их встречу, – и сказал, поднимаясь из-за стола:
– Я могу оставить вас вдвоём. Выйду минут на десять. Только вы тут, пожалуйста, тише. А то сами понимаете, оставлять рабочий кабинет в распоряжении подследственного запрещено, – не дождавшись ответа семейной пары, которая оказалась слишком увлечена друг другом, Боровиков поднялся, обошёл стол и направился к двери. На пороге обернулся, посмотрел на них, улыбнулся и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Денис слышал, как щелкнул замок – не тот, что на камерах, с его тяжёлым металлическим звуком, а тот, что на кабинетах, более мягкий, как будто извиняющийся, – и понял, что они остались вдвоём.
Катя отстранилась, посмотрела на него заплаканными глазами, вытерла щёки ладонями – неаккуратно, размазывая слёзы, и спросила, пытаясь взять себя в руки и говорить ровно, хотя голос всё равно срывался на каждом слове:
– Что происходит, Денис? Андрей Константинович позвонил вчера вечером и сказал, что есть какой-то вариант, и ты можешь быстро выйти отсюда. Якобы это способ избежать тюрьмы. Но не сообщил мне подробностей. Мол, сам всё расскажешь, когда увидимся. Так сильно переволновалась, что это передалось и Димке. Всю ночь ворочался и хныкал, спать не давал.
Денис взял её за руку, повёл к креслу, посадил, сам расположился рядом на стуле и внимательно посмотрел жене в глаза. Он предполагал, что разговор предстоит тяжёлый, и Катя, вероятно, даже не захочет его слушать, а вместо этого станет плакать и уговаривать его найти другой выход. В то же время Гардемарин понимал, иного пути просто нет, но сначала нужно рассказать жене всю правду о реальном положении дел.
– Катюша, – начал он. – Мы с Боровиковым всё обсудили. Для меня есть всего один вариант. Он неприятный и опасный, но всё-таки лучше, чем тюрьма, после которой я уже вряд ли смогу вернуться в профессию. А для меня это, сама понимаешь, очень важно. Так вот, я смогу выйти отсюда свободным человеком, если соглашусь на сделку. То есть признаю свою вину в самовольном оставлении воинской части и приму предложение отправиться на новое место службы.
– На какое место? – спросила Катя, и в её голосе послышалась тревога, которая была сильнее, чем просто беспокойство.
– На передовую, – сказал Денис, глядя ей прямо в глаза, не отводя взгляда, потому что врать или отводить глаза было бы хуже, чем сказать правду. – Максимально близко к ленточке. Мне предложат возглавить эвакуационный взвод, или стать заместителем его командира. Это почти та же работа, что и раньше, но на несколько десятков километров вперёд.
Катя побледнела ещё больше. Она смотрела на мужа, и в её глазах была такая боль, что Денису снова захотелось её обнять и постараться успокоить. Ну, он понимал, что лучше сначала всё проговорить, а там как пойдёт.
– Но это же ужасно опасно, – сказала она, и голос её задрожал с новой силой. – Там же стреляют, гибнут. Денис, я не хочу тебя терять. Пока ты работал в госпитале, я каждый день молился, чтобы вернулся живым и здоровым. А теперь тебе предстоит снова отправиться туда, причём ещё в те места, где намного опаснее. Ну как же так?..
– Катюша, – перебил он, сжимая её ладони в своих, – я понимаю, что ты чувствуешь. Сам не хочу туда ехать. Но если не соглашусь, меня посадят. На три-четыре года, может быть, на пять. Реальных лет, не условных. И тогда выйду человеком без звания, без профессии, с судимостью по уголовной статье. Больше никогда не смогу работать врачом. Ты понимаешь, что это значит для меня?
Катя молчала. Она смотрела на него широко раскрытыми влажными от слёз глазами.
– А на передке, – продолжал Денис, –я хотя бы буду делать то, что умею, – спасать людей. Да, это опасно, но кто-то ведь должен это делать. Когда всё закончено, то я обязательно вернусь к вам. И о том досадном инциденте больше никто никогда не вспомнит. Приеду, отдохну, а потом отправлюсь трудоустраиваться в какую-нибудь местную больницу. Или, может, мы накопим денег и махнём в Санкт-Петербург, в клинику имени Земского. Меня там примут как родного, честное слово, – и он едва заметно улыбнулся. – Кать, мы должны думать не только о сегодняшнем дне, но и о завтрашнем.
Она покачала головой, вытирая слёзы, и сказала шёпотом, в котором слышалась безысходность:
– Я понимаю, Денис. Правда. Но мне так страшно. Не хочу жить в ожидании похоронки, просыпаться каждый день и бояться, что наши дети останутся без отца.
– Знаю, милая моя, – сказал Денис, притягивая её к себе. – Но у меня нет другого выбора. Мы должны думать о детях. О Богдане, который только начинает восстанавливаться после инфаркта. О Диме, который должен знать своего отца, а не вспоминать его по фотографиям и рассказам. О Ниночке, которая каждый вечер спрашивает, где папа. Я не могу пропасть на четыре года, чтобы тебе пришлось врать о том, где их отец. Лучше буду рисковать, чем окажусь за решёткой. Ты не представляешь, каково это.
Катя долго молчала. Потом, собравшись с силой духа, взяла телефон и сказала, стараясь, чтобы голос звучал ровно:
– Я принесла фотографии Димы. Хочешь посмотреть?
– Ты ещё спрашиваешь? – улыбнулся Гардемарин. – Конечно!
Жена включила телефон, приложение и протянула Денису. На экране была фотография – маленький мальчик в белоснежном конверте, с пухлыми щёчками и большими глазами, которые смотрели на мир с тем особым вниманием, какое бывает только у младенцев, начинающих открывать для себя окружающее пространство.
– Он уже улыбается, – сказала Катя, и в её голосе появилась та особенная теплота, которая бывает только у матерей, когда они говорят о своих детях. – Пытается головку поднимать, и уже узнаёт меня, когда подхожу.
Денис смотрел на снимки и не мог оторваться. Дима был похож на него – тот же нос, те же глаза, та же форма губ. И в то же время в нём было что-то Катино, мягкое, доброе, беззащитное, что заставляло Жигунова улыбаться и ощущать, как по сердцу медленно прокатываются волны нежности.
– Красивый мальчишка у нас с тобой получился, Катюша, – сказал он, проведя пальцем по экрану. – Настоящий богатырь растёт.
Он ещё несколько минут рассматривал фотографии, листая их одну за другой, и Катя рассказывала ему о каждом дне жизни Димы. Денис слушал, и внутри него, где за последние несколько недель, казалось, всё превратилось в ледяную пустыню, что-то оттаивало и даже расцветало. Это был тот самый свет, который он чувствовал, когда впервые взял Диму на руки на крыльце роддома, и которого так не хватало в СИЗО среди бетонных стен и гробовой тишины.
– Я так благодарен тебе, Кать, – сказал он, возвращая телефон. – За то, что ты держишься. За то, что ты не даёшь им упасть духом. За то, что ты есть.
Жена взяла его руку, сжала и сказала тихо:
– Я буду ждать тебя, Денис. Сколько бы это ни длилось.
Они проговорили ещё несколько минут о том, с какими успехами Ниночка окончила учебный год, как Богдан начал потихоньку гулять на улице, набираясь сил после инфаркта. Катя рассказала, что врач сказал: через полгода он сможет вернуться к нормальной жизни, если будет соблюдать режим и принимать лекарства. Денис слушал и чувствовал, как в груди разливается тепло, смешанное с болью от того, что он не будет рядом в ближайшие месяцы, а ещё пропустит так много всего интересного из первых, возможно, даже лет, жизни своего младшего сына.
Когда время свидания подошло к концу, Боровиков вернулся – постучал, вошёл, посмотрел на них сочувственно. Гардемарин обернулся на него и попросил:
– Андрей, можно ещё несколько минут? Я очень хочу позвонить старшему сыну.
– Да, конечно, только недолго.
Катя набрала номер и протянула смартфон мужу.
– Алло? – услышав голос Богдана, Жигунов почувствовал, как сердце забилось чаще от волнения.
– Привет, сынок, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал бодро и уверенно. – Это папа.
– Папа? – голос Богдана дрогнул. – Ты где? Ты вернулся? Ты приедешь?
– Я пока не могу приехать, сынок, – сказал Денис. – Работа. Надо возвращаться на службу. Я вернусь, когда врага победим. Надеюсь, что это будет очень скоро.
– Но ты же только приехал, – сказал Богдан, и в его голосе послышалась обида. – Ты обещал, что будешь рядом.
– Я буду рядом, сынок. Но сначала нужно закончить одно дело. Важное. А потом вернусь, и мы будем вместе. Ты только держись, ладно? Слушайся маму, принимай лекарства, выздоравливай.
– Ладно, пап, – сказал Богдан, и в голосе его послышалась грусть, но и надежда тоже. – Я буду ждать.
– Я тебя люблю, сынок, – сказал Денис. – Очень сильно.
– И я тебя люблю, пап.
Он отключился, передал телефон Кате и сказал:
– Вот и слава Богу, что поговорили. Жалко недолго, но хорошо, хоть так.
Боровиков покашлял, давая понять мужу с женой, что им пора прощаться. Денис встал, крепко обнял и поцеловал Катю.
– Люблю тебя. Я вернусь, – прошептал, отпуская.
Следователь вышел её проводить. Денис остался в кабинете один и смотрел на дверь, через которую только что вышла его жена. На душе было радостно от того, что у него есть самые близкие и родные люди, которые будут ждать его, невзирая на все трудности и опасности, которые ему предстоят.
Боровиков вернулся через несколько минут, быстрый, деловой, сосредоточенный, с папкой в руках, в которой лежали бумаги, от которых зависела дальнейшая судьба Дениса.
– Ну что, капитан, – сказал он, садясь за стол. – Готов?
– Смотря к чему, – сказал Денис.
– Тогда слушай. Я договорился о внеочередном судебном заседании. Завтра в десять утра. Будет коротко – только по одному обвинению. Оскорбление Рубцовой я из дела убрал – нечего копаться в мелочах, когда есть серьёзный проступок. Папку Багрицкого тоже не будем трогать – там слишком много непонятного, одни предположения, версии и слишком мало фактов. Конечно, подозрения у Клима Андреевича были серьёзные, и этим делом предстоит заниматься. Что же до тебя, то останется только самовольное оставление части в зоне боевых действий. Ты признаешь вину. Я подготовил текст, который зачитаешь. После этого суд вынесет приговор. У тебя будет выбор: либо несколько лет тюрьмы, либо возвращение на передовую с понижением в звании и назначение в эвакуационный взвод. Выбирай.
– Я уже выбрал, – сказал Денис. – Передовая. Уж лучше я буду бойцов спасать, чем торчать в четырёх стенах, маясь от безделья.
– Правильно, – сказал Боровиков. – Мудрое решение.
Он протянул Денису текст, который тот должен был зачитать в суде, и тот начал читать. Тут был написан сухим официальным языком, в котором не было ни эмоций, ни попыток оправдать свой поступок. Только признание вины и раскаяние. А ещё небольшая аргументация, зачем ему понадобилось срочно вернуться в Саратов. Оставалось надеяться, что суд примет это ко вниманию и сочтёт смягчающим вину обстоятельством.