Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 13. Глава 12
Не прошло и трёх дней после трудоустройства Марины Климовой, как в отделение неотложной помощи клиники имени Земского поступил экстренный вызов. «Скорая помощь» привезла молодого человека – ему было двадцать два года, студент-филолог, звали его Алексей. Он попал в переделку на мотоцикле: столкновение с грузовиком на перекрёстке, скорость была огромной, некачественный шлем разлетелся на куски при ударе об асфальт.
Ангелина Павловна находилась около регистратуры, когда парня ввезли на каталке. Она увидела его лицо – красивое, юное, с правильными чертами, но безжизненное. Глубокая рана на виске. Второй удар пришёлся на затылок. Глаза пострадавшего были открыты, но взгляд отсутствовал – пустой, остановившийся, как у куклы. Зрачки не реагировали на свет, что говорило о глубоком поражении ствола мозга.
– Дважды давал остановку, – доложил коллега из «неотложки», пожилой мужчина с измученным лицом. – В третий раз сердце удалось завести, но держится на препаратах. Если вас интересует моё мнение, то возиться нет смысла, – и он обречённо вздохнул.
– Спасибо, что довезли, мы разберёмся, – сказала доктор Вишневская. Она поручила отвезти пострадавшего в третью операционную и, прежде чем самой туда отправиться, попросила администратора Достоевского срочно вызвать туда доктора Лебедева.
Валерий прибежал через минуту, на ходу натягивая перчатки. Выслушал короткий анамнез, собранный бригадой «неотложки». Потом они с Ангелиной Павловной оценили состояние пациента. После этого Лебедев покачал головой. Жест был почти незаметным, но доктор Вишневская заметила. Она прекрасно знала, что это значит.
– По-хорошему, парнем должны теперь заниматься нейрохирурги, – сказал он. Голос его был деловым, но в нём звучала та особая нотка, которую Ангелина Павловна уже научилась различать – нотка безнадёжности. – Но, по большому счёту, им делать там нечего, слишком тяжёлая травма, он не выживет.
– Что мы, вот так вот бросим его умирать? – спросила медсестра Климова. После приёма на работу доктора Вишневскую назначили её куратором, и поэтому Марина неотступно всюду следовала за ней.
– Разумеется, нет, – ответил Лебедев. – Ладно, коллеги, собрались, работаем. Посмотрим, что мы сможем сделать.
Пострадавшего подключили к аппарату ИВЛ, попытались стабилизировать падающее давление с помощью препаратов, попутно остановить внутреннее кровотечение, поскольку, помимо травмы головы, у парня оказалась повреждённой селезёнка. Лебедев, не дожидаясь прихода нейрохирурга, поскольку время шло на минуты, решил самостоятельно удалить образовавшуюся внутри черепа гематому, чтобы уменьшить давление на мозг. Но стоило ему начать работу, как доктор убедился в бесплодности своих усилий: осколки кости глубоко вошли в серое вещество. Мозг оказался настолько, что помогло бы только вмешательство высших сил. Хотя и то не факт: сильнейшее сотрясение, разрывы тканей, кровоизлияние в желудочки – всё это было несовместимо с жизнью. Через сорок четыре минуты непрерывной борьбы за жизнь пациента врачи констатировали смерть мозга. Аппараты продолжали поддерживать дыхание и сердцебиение, но человека уже не было.
После этого доктор Лебедев констатировал смерть и вышел из палаты. Доктор Вишневская и медсестра Климова остались, глядя на пациента. Молодой парень, двадцать два года всего… Ещё вчера он, наверное, слушал музыку, посещал занятия в универе, флиртовал с девушкой в чате, листал ленту соцсети… Сегодня – это просто физическая оболочка. На пальце – кольцо-печатка с инициалами «А.М.», на шее – кулон с фотографией улыбающейся девушки с длинными светлыми волосами. Она, наверное, уже ждёт звонка. И не дождётся.
Ангелина Павловна вдруг вспомнила, как вчера, за день до аварии, она видела этого парня в коридоре. Да, точно! Он привёз сюда своего друга с переломом ноги, – тоже любителя активных покатушек на мототранспорте. Сидел и ждал в коридоре, пока другу сделают рентген. Ему пришлось провести здесь несколько часов, прежде, чем пострадавшему разрешили поехать домой с гипсом.
Вишневская вспомнила, что этот Алексей был живым, много смеялся и жестикулировал, рассказывал своему другу, пока они сидели и ждали приёма врача, что-то смешное, и эхо его голоса разносилось по всему фойе. Даже нашлись те, кто недовольно ворчал на молодых людей: мол, не могли бы вы себя вести потише, здесь больные люди! А ещё Ангелина Павловна подумала о том, каким парень был верным: не каждый современный юноша готов столько торчать среди страдающих людей в ожидании своего друга, чтобы потом забрать его домой.
И вот теперь этот Алексей лежал на столе, подключённый к аппаратам жизнедеятельности. Его лёгкие планомерно раздувались и сдувались. Сердце колотилось без напряжения, в чётком ритме: для этого правда, пришлось селезёнку удалить, она оказалась нежизнеспособна. Это было тем поразительнее: давление стабилизировалось, главная мышца исправно сокращалась, а практически это уже ничего не означало: вместо студента осталась оболочка.
Ещё спустя час в клинику приехала бабушка Алексея, 78-летняя худенькая, низенького росточка седая старушка с морщинистым лицом и полными слёз глазами. Она держалась за стену, чтобы не упасть, и смотрела на врачей с надеждой.
– Как он? – спросила она, голос её дрожал, срывался на шёпот. – Мой Алёшенька. Он жив? Он будет жить?
Доктор Вишневская подошла к ней, взяла за руку, – осторожно, словно прикоснулась к старинному и очень хрупкому фарфору, – и мягко заговорила, но Марина видела, насколько ей трудно даётся этот разговор. Она ещё по прошлому совместному опыту работы знала, что Ангелина Павловна всегда тяжело переносит такие беседы. Хоть и научилась за много лет в медицине скрывать свои чувства за маской профессионального спокойствия, но какие-то мелкие детали в виде подрагивания пальцев выдавали её напряжение.
– Меня зовут Доктор Вишневская, – представилась она. – Простите, а как вас?
– Екатерина Петровна.
– Присаживайтесь, Екатерина Петровна, нам нужно с вами поговорить. Я вам всё объясню. Вы слушайте меня и дышите спокойно, старайтесь не нервничать. Хотя понимаю, это трудно сейчас, но нужно постараться.
Пожилая женщина покорно опустилась на пластиковый стул. Ангелина Павловна расположилась рядом с ней. Марина видела, как доктор старается быть максимально корректной, старательно подбирая слова. Но правда была слишком жестокой, чтобы её можно было смягчить. Вишневской пришлось объяснить Екатерине Петровне, что её внука Алексея уже нет, а тело дышит механически, как машина, с сердцем то же самое. Но всё дело в том, что врачи не имеют права без её согласия отключить его от приборов.
– Ну так пусть он полежит. Вы ему таблеточки какие-нибудь подавайте, укольчики поделайте, и он, глядишь, и выздоровеет, – с надеждой сказала бабушка.
– Простите, Екатерина Петровна, но мы зафиксировали смерть мозга. Этот орган в человеческом организме не восстанавливается. Нам нужно только ваше согласие на отключение Алексея.
Старушка сидела молча, не двигаясь, не издавая ни звука. А потом зарыдала. Громко, навзрыд, не стесняясь никого и не пытаясь сдерживаться. В этом плаче не было ничего театрального – первобытная, животная боль, которая рвалась наружу. Вишневская попыталась её утешить словами, предложил укол успокоительного, но Екатерина Петровна не захотела. Она просто сидела и плакала, прижимая к глазам старенький выцветший платок, которым когда-то, много лет назад, вытирала слёзы на похоронах своего сына.
Когда бабушка немного успокоилась, она начала говорить – медленно, сбивчиво, обрываясь на полуслове. Ангелина Павловна стояла рядом и слушала.
Алексей не всегда жил с бабушкой. Он родился в счастливой семье – отец, Николай, работал инженером на заводе, мать, Елена, была учительницей начальных классов. Они жили в небольшой квартире на окраине города, растили сына, мечтали, чтобы он поступил в университет, стал кем-то важным. Алексей рос любознательным мальчиком – уже в пять лет научился читать, в семь писал короткие рассказы, в десять мечтал стать писателем.
А потом случилась автокатастрофа. Обычный зимний вечер, скользкая дорога, встречная фура, которая не справилась с управлением. Родители Алексея возвращались с работы, торопились домой, чтобы успеть к ужину. Они погибли мгновенно – удар был такой силы, что машину смяло, как консервную банку. Алексею тогда было десять лет. Он сидел дома, ждал родителей, смотрел мультики и думал, что они сейчас придут, принесут что-то вкусное, и будут есть ужин втроём, как всегда. Вместо этого в дверь позвонили сотрудники полиции.
Бабушка, мать отца, приехала в тот же вечер. Она жила в соседнем городе, но бросила всё –квартиру, подруг, привычную жизнь и переехала к внуку, чтобы воспитывать его, чтобы не остался один и знал: с гибелью родителей он не остался один на всём белом свете, и ему не грозит помещение в детский дом, как круглому сироте. А ещё Екатерина Петровна обила пороги многих инстанций, прежде чем добилась, что ей разрешили усыновить внука.
– Я вырастила его, – говорила старушка, и слёзы снова потекли по её морщинистым щекам. – Он был таким маленьким, когда мы остались вдвоём. Спал в моей постели, боялся темноты. Я рассказывала ему сказки, водила в школу, проверяла уроки. Он вырос хорошим мальчиком. Алёша никогда не пил, не курил, помогал мне по дому. Он говорил: «Бабушка, я выучусь, найду хорошую работу и куплю нам большую квартиру. Чтобы тебе не было тесно». И вот теперь…
Она замолчала, закрыла лицо платком и заплакала горше прежнего, тихо и безнадёжно.
Ангелина Павловна слушала и чувствовала, как у неё внутри всё переворачивается. Эта пожилая, хрупкая, согбенная женщина, которая вырастила внука в одиночку, когда потеряла сына, теперь лишилась последней опоры в жизни. Единственного человека, для которого она жила. И теперь сидит сейчас в больничном коридоре и смотрит на дверь, за которой лежит тело её мальчика – неживое, но ещё тёплое. Какая же это страшная несправедливость.
Доктор Вишневская смотрела на неё, и внутри неё что-то дрогнуло. Вспомнила свою собственную пустоту – четыре неудачные беременности, пинетки в комоде, которые никогда не будут надеты. Она никогда не станет матерью, не будет растить ребёнка, никогда не станет сидеть у его кроватки, читать сказки и ждать, пока он вырастет. А эта старушка вырастила и отдала внуку все свои силы, всю свою любовь, многие годы жизни, которые могла бы потратить на себя. И вот теперь она здесь, и всё, что может сделать – это плакать.
– Екатерина Петровна, миленькая, – сказала Ангелина, решаясь перейти к главному. – Можно мне поговорить с вами откровенно?
Старушка подняла на неё мокрые глаза, покрасневшие от слёз, и посмотрела с недоумением.
– О чём? – спросила она хрипло, голос её был похож на скрип старой двери.
– Есть один разговор. Важный. Я не хочу вас травмировать, но вы должны знать. Пойдёмте в ординаторскую. Не нужно, чтобы нас кто-то услышал.
Она помогла пожилой женщине подняться, осторожно поддерживая под локоть. Старушка шла медленно, с трудом передвигая ноги, опираясь на стену. Марина сразу догадалась, о чём дальше между ними пойдёт разговор. Ей даже стало интересно, чем всё это закончится. Сумеет ли Ангелина убедить в том, в чём собиралась?
Когда они оказались в ординаторской, доктор Вишневская закрыла дверь, усадила бабушку на стул, затем принесла ей стакан воды и села напротив. Пока Екатерина Петровна пила, стараясь успокоить нервы, врач заговорила тихо, стараясь, чтобы в голосе звучали максимальная теплота и участие. Она смотрела в глаза старушки и видела там ту же пустоту, которую носила в себе сама. Только у сидящей напротив пустота была свежей, незатянувшейся, кровоточащей.
– Екатерина Петровна, – начала Ангелина, – соболезную вашей потере. Ваш внук Алёша… это огромная потеря. Такая, что словами не измерить. Вы вырастили его одна, вы отдали ему всю жизнь, он был её смыслом. И понимаю, что сейчас вам кажется, будто мир рухнул.
Старушка кивнула, не в силах говорить.
– Но есть кое-что, что я должна вам сказать, – продолжила Ангелина. – Алексей был донором. Он подписал при жизни согласие на посмертное донорство. Вы знали об этом?
Она соврала. Студент не подписывал никаких документов. Но Екатерина Петровна об этом ничего не знала и вопросительно посмотрела на доктора.
– Вы это серьёзно?
– Да, вполне. Вы же сами сказали, что ваш Алёша был очень хороший юноша. Я бы даже сказала, благородный.
– Он был чудесный мальчик, – прошептала старушка, сжимая платок в руках. – Всегда помогал другим. Когда мы гуляли, кормил бездомных собак и кошек, подавал милостыню. Он говорил: «Бабушка, если кому-то плохо, надо помочь, даже если тебя об этом не просят». Он бы хотел помочь. Я знаю своего Алёшеньку.
– Да, – сказала Ангелина Павловна, чувствуя, как у неё внутри всё сжимается от этой лжи. –Его органы могут спасти других людей, умирающих. Тех, у кого нет времени ждать. Он может дать им надежду. Я, конечно, понимаю, что у нас есть формальное право поступить в соответствии с волей Алексея. Но мне бы хотелось, чтобы вы дали своё согласие. Вы разрешите, чтобы его смерть не была напрасной?
Старушка заплакала снова, но в этом было меньше отчаяния, больше принятия. Она думала о своём внуке, о том, каким тот был добрым и отзывчивым. И наверняка, решившись стать посмертным донором, желал, чтобы его тело не превратилось в прах, а послужило кому-то.
– Он всегда хотел помогать, – повторила она. – Делайте, что нужно. Если это спасёт кого-то – пусть так. Я даю согласие.
Ангелина Павловна сжала её руку, поблагодарила. Потом быстро подошла к шкафу, достала оттуда бланк и сунула Екатерине Петровне на подпись. Та провела шариковой ручкой по бумаге, не вчитываясь. Потом доктор Вишневская помогла ей встать и вывела из ординаторской.
– Можно мне проститься с Алёшенькой?
– Да, разумеется, – доктор сделала знак рукой, подзывая медсестру Климову, которая из любопытства подошла к ординаторской и ждала в коридоре. – Марина, проводите, пожалуйста, Екатерину Петровну к её внуку. Пусть она с ним простится.
После того, как они ушли, доктор Вишневская осталась стоять в коридоре, прислонившись спиной к стене. Сердце колотилось как бешеное. Она только что убедила старушку отдать тело внука на «разбор». Соврала, что он подписал согласие. Но утешала себя тем, что сделала это не ради личной выгоды, а чтобы спасти чью-то жизнь.
Взяв себя в руки, Ангелина Павловна пошла к Звягинцевым. Он был в ординаторской, разговаривал по телефону. Увидев коллегу, быстро закончил разговор и поднялся.
– Есть работа, – сказала она коротко, голос её звучал сухо и деловито, хотя внутри всё дрожало. – Пациент, смерть мозга. Двадцать два года. Органы здоровые, молодые. Бабушка дала согласие. Точнее, я сказала, что он подписал донорское согласие при жизни. Она поверила. Согласилась.
Звягинцев смотрел на неё с уважением и лёгким ужасом. Ему вдруг стало слишком чётко понятно: если он сейчас скажет «да», Рубикон окажется перейдён, и обратной дороги уже не будет.
– Я понял вас, Ангелина Павловна, – наконец ответил он. – Теперь ваша задача – отыскать настоящую подпись этого пациента и сделать всё так, чтобы согласие на изъятие органов выглядело максимально правдоподобно. Кстати, это очень хорошо, что вы сделали тот самый шаг, о котором я вас просил. Дело в том, что есть реципиент, – заметил он с особой интонацией, понижая голос. – Мужчина, тридцать пять лет. Хроническая почечная недостаточность на терминальной стадии. Он ждёт почки два года. Диализ уже не помогает. Если не сделать ему пересадку, умрёт в ближайшую неделю. У него двое детей, жена, хорошая работа. Строил планы, хотел увидеть, как вырастут его ребятишки. А теперь лежит в палате и считает дни до смерти.
– Тогда действуем, – сказала Ангелина. – Нужно изъять почки. Когда это сделать, чтобы было не всем так очевидно? К тому же я ещё не успею оформить согласие.
– Мы сделаем это сегодня ночью, – сказал Звягинцев. – Я подготовлю операционную. Вы соберёте анализы. Марина поможет. Всё должно выглядеть, как официальная процедура – забор органов от донора после смерти мозга. Никто ничего не заподозрит.