Дверь не открылась с первого раза.
Я приложила телефон к замку — так, как делала тысячу раз, на автомате, не глядя, — и ничего. Замок молчал. Ни щелчка, ни этого короткого зелёного огонька, по которому я обычно понимаю, что мы дома. Я приложила ещё раз. Тишина.
— Дай я, — сказал Слава и подёргал ручку. Дверь не поддалась.
Чемоданы стояли у нас в руках, две недели моря висели на плечах усталостью, мне хотелось одного — упасть. Я приложила телефон в третий раз, уже почти со злостью, и замок вдруг сдался, мигнул и пустил нас внутрь, словно делал одолжение.
В прихожей я хлопнула по выключателю. По привычке, по памяти руки. И ничего. Зато в дальней комнате, в спальне, вспыхнул свет — сам по себе, без спроса, будто там кто-то нас ждал. А коридор остался тёмным.
— Включи свет, — сказала я вслух, в пустоту, помощнику.
— Включаю торшер в гостиной, — бодро откликнулась колонка и зажгла торшер. Не тот. Совсем не тот.
Где-то в глубине квартиры что-то жужжало и с тупым упорством стукалось о плинтус. Туп. Туп. Туп. Я стояла посреди тёмного коридора с чемоданом в руке, в чужом свете из чужой комнаты, и слушала это жужжание.
— Мам? — позвала я. — Вы дома?
Из кухни вышла свекровь. В фартуке, с полотенцем в руках, которое она мяла, мяла, как будто вытирала уже сухие пальцы. Она не пошла обниматься. Она остановилась в двух шагах и сразу заговорила.
— Ир, там это… лампочка одна в спальне. Я не знаю, что с ней, она сама. Я не трогала. А всё остальное — оно само так, я ничего…
— Здравствуйте, Нина Андреевна, — сказала я. — Мы тоже рады.
Она сбилась, отвела глаза. На кухонном столе у неё были разложены бумажки, много, исписанных от руки крупным неровным почерком. Я не успела разглядеть.
— Вы голодные? — спохватилась она. — Я сейчас, у меня котлеты, я подогрею.
И ушла к плите.
Кот вышел нам навстречу и сразу заорал. Не мяукнул — заорал, в голос, тёрся о мои ноги и заглядывал в глаза с таким отчаянием, будто его тут две недели не кормили. Я пошла к его кормушке — той самой умной кормушке, которая по часам выдаёт порцию и пишет в приложение «питомец накормлен». Кормушка стояла тёмная. Индикатор не горел. Я нажала кнопку сбоку — ничего.
— Барсик, ну ты чего, тебя что, голодом морили? — пробормотала я.
И тут из-под дивана с тем самым жужжанием выехал робот-пылесос. Выехал, развернулся и попёр через гостиную. Наша собака, наша трусливая, добрейшая Ника, которая боится фена, грозы и громких пакетов, взвизгнула так, что у меня сердце ёкнуло, и забилась за кресло, вся дрожа.
— Стоп. Остановись, — сказала я пылесосу. — Стоп!
Пылесос ехал дальше. Ему было всё равно, что я хозяйка. Слава тем временем открыл приложение и стоял, хмурясь в телефон.
— Ир, тут всё не так. Тут кнопки не те. Тут вообще порядок другой, я половину не узнаю.
Он в конце концов просто поймал пылесос руками, как ловят кота, который рвётся на улицу, выдернул его, перевернул кверху колёсами — тот ещё пожужжал обиженно и затих — и поставил на полку.
— Это сколько всё чинить теперь? — сказал он. Тихо, но я знала этот его тон.
С кухни доносился запах котлет и стук вилки о сковороду. Чуть громче, чем нужно. Свекровь там гремела.
Мы сели в гостиной, чемоданы так и стояли неразобранные у порога. Слава листал в телефоне список устройств — лампы, розетки, датчики, термостат, замок, камеры — и считал вслух.
— Так. Кормушка слетела. Автоматика слетела. Замок глючит. Колонка не туда отвечает. Свет привязан непойми к чему. Это, Ир, не одно устройство. Это полсистемы. Это мне теперь мастера вызывать, а он берёт, я тебе напомню сколько он берёт за выезд…
Голос его пополз вверх и развернулся в сторону кухни.
— Мам, ну как так-то? Я же всё написал! Я же инструкцию оставил!
С кухни ответили коротко и тихо:
— Я по инструкции и делала.
— Ну вот результат твоей инструкции, — он обвёл рукой комнату.
— Слав, — я тронула его за колено. — Не при ней. Тихо.
Но сама я при этом поджала губы. Сама смотрела в сторону кухни, и во мне тоже всё закипало — этот замок, этот орущий кот, эта дрожащая собака за креслом, эти деньги, которых жалко после моря, эта чужая темнота в моей квартире. Я тоже была готова назначить виноватую.
Свекровь вышла, поставила перед нами две тарелки с котлетами и картошкой.
— Ешьте, остынет, — сказала она и ушла к себе в комнату.
И прикрыла дверь. Не хлопнула — прикрыла, осторожно, будто боялась нас потревожить.
Мы ели молча. Котлеты были вкусные, домашние, такие, какие я сама вечно не успеваю налепить. Кот доедал из миски то, что я ему наспех насыпала из пачки. Ника вылезла из-за кресла и легла у моих ног, тяжело вздыхая.
Ночью я не легла.
Слава уснул быстро, он умеет — лёг и отключился, а у меня внутри всё крутилось. Я взяла телефон, забрала с кухонного стола свекровины бумажки и села за стол в гостиной, открыла историю событий. Журнал. Там всё пишется — каждая команда, каждое включение, каждый датчик, с точностью до минуты. Я стала прокручивать назад, в те две недели, что нас не было.
И вот оно. Первый день. Утро.
«Голосовая команда: выключи свет. Выполнено: запуск уборки».
Я перечитала. «Выключи свет» — а система поняла это как «запусти пылесос». Я представила: раннее утро, свекровь одна в чужой умной квартире, говорит «выключи свет», а из-под дивана вылезает жужжащая железка и едет на неё. И собака в визг. И кот под шкаф.
Дальше — через полчаса — отключён режим «утро». Ещё через день — отключён режим «охрана». Потом «ночь». Один за другим. Я листала и сверяла с бумажками, что забрала с кухни и положила рядом. Это были её записи. Те же дни, обведённые кружочком, и рядом каракулями: «не свет, а пылисос», «как выкл???», «нажала красное». Числа совпадали.
Глубокая ночь, раннее утро — вот когда были эти отключения. Серия за серией. Она не спала.
— Что же вы тут делали по ночам, — прошептала я.
Я вернулась к кормушке. По журналу выходило ясно: она не отработала ни дня, ни одной выдачи, индикатор не загорался ни разу. А кот за две недели округлился. Значит, его кормили руками. По часам. Рядом, на её бумажках, нашёлся и список — про кота и собаку, всё расписано её почерком. Покормить, погулять, поменять воду, капли. Десятки строчек. Она вела это руками, как раньше вели хозяйство, без всяких приложений, потому что приложениям она не верила.
Я отложила телефон и долго смотрела на закрытую дверь её комнаты.
Утром я встала рано, но она встала раньше. Я вышла на кухню, а свекровь уже стояла там — и складывала в сумку свой халат. Тапки. Зубную щётку в пакетике.
— Вы куда? — спросила я.
— Поеду я, Ир, — сказала она, не поворачиваясь. — Пока Слава не встал. Пока он опять не завёлся. Я лучше поеду.
— Нина Андреевна. Сядьте.
Она не села.
— Сядьте, — повторила я и положила на стол перед ней её же бумажки. Те самые. С каракулями, с обведёнными числами, с «не свет, а пылисос».
Она посмотрела на них. И как-то сдулась вся. Опустилась на табуретку, положила руки на колени.
— Я три раза переписывала, — сказала она тихо. — Славкину инструкцию. Он мне на листке написал, мелко так, я не разглядела половину. Я переписала крупно, себе. Потом запуталась, где какая лампа, они же все «лампа один», «лампа два», а у меня их не различить. Переписала ещё раз, по комнатам. А потом эта… говорю ей выключить, а она пылесос пускает, собака чуть с ума не сошла, я её из-за кресла полночи доставала.
— А чего не позвонили? — спросила я. Мягко уже, без упрёка.
Она молчала. Мяла край фартука.
— Я звонила раз, — наконец сказала она. — Славке. Он на пляже был, весёлый. Говорит: мам, да там всё просто, нажми и всё. Просто. — Она усмехнулась, горько. — Для вас просто. А я нажму — и всё разваливается. Я не хотела ещё раз звонить и слышать, что это просто. Не хотела, чтоб вы там, на море, думали: вот, дура старая, ничего не может, даже за квартирой присмотреть не может.
У меня перехватило в горле.
— Я и отключать стала, — продолжала она, уже не останавливаясь, как прорвало. — Думаю, ну её, эту автоматику, раз от неё один испуг. Отключу — спокойнее. А оно ещё хуже сцеплялось одно за другое. Я лезу чинить, в этой панели на стене, а там сам чёрт ногу сломит, я тык-тык, оно мне «вы администратор», я уж и не знаю, кто я там администратор или кто…
Она замолчала. Потом положила обе руки на стол, ладонями вниз, и сказала очень просто:
— Я думала, хоть с котом и собакой не подведу.
И замолчала совсем.
Я села рядом. Взяла её за руку — холодную, в старческих веснушках, с обручальным кольцом, которое уже не снимается.
— Нина Андреевна. А вы знаете, что Барсик за эти две недели округлился? Это ведь не кормушка — кормушка-то не работала ни дня. Это вы его руками кормили, по часам, ровными порциями, ни разу не пропустили. Я же видела, как он за вами хвостом ходил. И Ника… Ника на меня так не смотрит, как на вас. Вы её гуляли два раза в день, в дождь, в темень. Вы их не подвели. Вы единственная тут никого не подвели.
Она смотрела на меня и не верила.
— Так я ж технику…
— Да бог с ней, с техникой.
В дверях стоял Слава. Заспанный, в футболке наизнанку. Стоял и слушал, не знаю с какого места. Я думала, сейчас опять начнётся про деньги и про мастера.
Он прошёл, сел напротив матери. Взял со стола её бумажку — ту, где «не свет, а пылисос». Прочитал. И вдруг засмеялся. Тихо, потом громче.
— Мам, ты серьёзно ей «выключи свет» говорила, а она пылесос гоняла? Две недели?
— Не смешно, — обиделась свекровь. — Я Нику из-за кресла…
— Это очень смешно, — сказал Слава, и глаза у него были мокрые от смеха или не только от смеха. — Это самая смешная история, какую я слышал. Я этой колонке три года не могу объяснить, чтоб она будильник на семь ставила, а не на семнадцать. А ты хочешь, чтоб с ней с первого раза. Да я сам на неё ору иногда.
— Орёшь? — недоверчиво переспросила свекровь.
— Ещё как ору. Ир, скажи.
— Орёт, — подтвердила я. — Матом иногда.
И свекровь засмеялась. Сначала несмело, потом по-настоящему, до слёз, вытирая глаза тем самым полотенцем. И мы все втроём сидели на кухне и смеялись — над пылесосом, над собакой за креслом, над «нажала красное», над «вы администратор», над этими двумя неделями войны одной немолодой женщины с целой умной квартирой.
— А знаешь что, — сказал Слава, отсмеявшись. — Половину этого добра я вообще отключу. На фиг. Кот и так не пропадёт, насыпем миску. Ночная автоматика кому нужна, только зверьё пугать. Свет голосом — да руками выключатель нажать быстрее.
— А замок? — спросила свекровь. — Замок-то почини, а то с ним беда: то пустит, то ни в какую. Я с Никой выйду гулять, а обратно стою под своей же дверью, как воровка, по десять раз телефоном тычу, пока сжалится.
— Замок починю, — сказал Слава. — И ключ тебе сделаю. Нормальный. Железный. Чтоб никаких телефонов.
Мастера мы всё-таки вызвали — через два дня. Он пощёлкал, повздыхал, сказал, что система просто слишком сложно была настроена: «на одних хозяев заточена, чужого человека не понимает». Половину мы при нём с лёгким сердцем отключили. Оставили свет, термостат, камеру у входа — то, что реально нужно. Остальное Слава снёс без жалости.
А бумажки свекрови я не выбросила. Её список — «Барсик 8 утра», «гулять с Никой 7 и 9» — я повесила магнитом на холодильник.
Сумку Нина Андреевна разобрала. Осталась ещё на выходные — сама, без всякой роли дежурной по квартире. Просто в гости. Мы пекли с ней пирог, и кот тёрся у её ног, и Ника не отходила ни на шаг, и Слава ругался на колонку, которая опять не поняла будильник, а свекровь сидела и приговаривала:
— Вот-вот. А меня ругали.
И мы снова смеялись.