Как-то раз занесло меня в глухую деревеньку под названием Могилицы. Место совсем крошечное — домов двадцать, не больше, а вокруг глухой лес. Из местных ориентиров — только лесопилка километрах в трех, где все деревенские мужики и вкалывали. Я уже планировал уезжать и притормозил у местного магазина. Там случайно в очереди и услышал, что лесопилка эта — ерунда, а настоящая достопримечательность Могилиц — это дядя Коля. Женщины, что были в магазине только понимающе закивали. Мне стало любопытно, чем же так знаменит этот человек. Услышанное полностью разрушило мои планы убраться отсюда до темноты.
Дом дяди Коли стоял неподалеку от магазина. Обычная, добротная изба, ничем не хуже других, ухоженная и крепкая. Над воротами аккуратный навес, просторный чистый двор — сразу видно, хозяин с руками. Сам он встретил меня прямо на пороге. Крепкий, плотный мужчина лет шестидесяти, в синей футболке и серых штанах, на ногах — калоши. Самый обычный деревенский мужик. Внутри дома тоже все было просто, но уютно и прибрано.
— Это моя супруга, Анна, — представил хозяин возившуюся у плиты женщину того же возраста.
Узнав, зачем я приехал, дядя Коля скомандовал загонять мою машину во двор. Вскоре мы устроились на застекленной веранде. Под купленную мной бутылку водки, соленые грибы, хрустящие огурцы и исходящую паром свежую картошку из чугунка разговор пошел сам собой. Дядя Коля закурил и не спеша начал свой рассказ:
— Случилось это года три назад, аккурат восемнадцатого июня. Дату на всю жизнь запомнил. Сын мой, Артем, обосновался в соседнем селе — Федоровке. Оно крупнее нашего, там и клуб, и школа, три магазина работают. По трассе туда пилить верст двенадцать, а если напрямую лесной тропкой — километра пять выйдет. Собрался я к нему дойти, помочь баню срубить. Мог бы автобус подождать, но погода стояла отличная, летняя теплынь, и я пошел пешком. Дорога там хорошая, накатанная, пацаны в клуб на мопедах гоняют, да и машины летом ездят. Иду себе, сумку с плотницким инструментом в руке несу, топором да пилой побрякиваю. Вокруг птицы заливаются, кузнечики трещат, лес шумит. Красота такая, что решил я передохнуть. Сел на поваленный ствол березы и закурил. И то ли задумался сильно, то ли задремал... Короче, очнулся, когда палец обожгло. Затушил бычок и пошагал дальше.
Идти-то оставалось всего ничего. За поворотом слева должна быть лесопилка, а от нее до Федоровки — километра два. Саму базу за деревьями не видно, но грохот от нее обычно на весь лес стоит: пилы визжат, вагоны на путях громыхают, трактора воют. Дохожу до поворота — и тишина. Ни звука. Я даже притормозил. Напрягло меня это, даже жутко стало. Сколько лет этот шум птиц пугал, а тут мертвая тишина. Дай, думаю, гляну, что там стряслось. Свернул с тропы, прошел метров сто в чащу. Только никакой лесопилки там не было. У меня аж спина вспотела от страха. На том месте стояла деревня. Две улочки, старые, потемневшие от времени избы. Никаких электрических столбов, никаких антенн на крышах. По дороге бегают чумазые детишки, у колодца бабы о чем-то болтают.
Я глаза зажмурил, подумал — крыша поехала. Открываю — все на месте. Схватился за изгородь из жердей, ноги ватные, трясутся. И тут вспомнил, как отец покойный рассказывал, что до войны возле Могилиц была еще деревня — Николаевка. Он сам оттуда родом. А в шестидесятых Николаевку признали неперспективной и начали расселять. Мужиков-то почти всех на фронте поубивало, один дед Егор живой вернулся, он и сейчас в Могилицах доживает. Ну а женщины деревню отстоять не смогли, разъехались. Землю отдали под лесопилку, которая там с прошлых времен и работала. А тут — исчезла. Страх немного отпустил. Перешагнул я через забор и побрел по улице. Деревня живет своей жизнью, а меня словно не замечает никто, будто я прозрачный.
Свернул в переулок, вышел на другую сторону. Навстречу телега едет, в ней мужик лет сорока и баба. Слышу их голоса, а слов разобрать не могу. Смеются, проезжают мимо, ноль внимания на меня. Решил я сам к кому-нибудь обратиться. Вижу — мужик дрова рубит, дай, думаю, спрошу, куда это я забрел. Только шаг сделал, как сзади тихий голос: «Не смей ни с кем говорить, иначе останешься тут навсегда». Голос показался до боли знакомым. Оглянулся — и внутри все похолодело. Стоит Настя Воронова, наша, местная. Года два назад ушла за земляникой и как сквозь землю провалилась. Поискали ее, да и перестали. Муж ее, Степан, тогда дом продал и к дочке в город уехал. «Уходи скорее», — шепчет она мне и идет к колодцу, только коромысло с ведрами покачивается.
Тут меня такой ужас взял, что я припустил оттуда со всех ног. Сумка с топором по коленям бьет. На окраине притормозил на секунду, дух перевести. Скинул инструмент в овраг возле приметного дерева, чтоб потом забрать, и побежал дальше. Вон уже и Федоровка показалась. Долетел до крайнего дома и прямо там без чувств и рухнул. Пришел в себя уже на больничной койке. Рядом Анна плачет, в дверях Артем мнется. Жена увидела, что я глаза открыл, еще пуще разревелась, а сын подскочил: «Батя, ты где пропадал? Мы же с ума сходили!» И у самого слезы на глазах. Я еще подумал, чего они так паникуют? Вышел-то из дома в девятом часу, а на стене больницы сейчас одиннадцать показывают. Ну, шел часа два спокойно. «Артем, баню-то строить будем?» — спрашиваю. Тут Анна берет меня за руку и тихо так говорит: «Коля, тебя целый год дома не было». И тут до меня дошло.
Выходило, что эти пять километров я шел двенадцать месяцев. В голове это никак не укладывалось. А потом начался настоящий ад. Сначала милиция затаскала — они, оказывается, розыскное дело завели, искали меня год. Теперь надо закрывать, раз нашелся. Участковый моему рассказу, конечно, не поверил, хоть и записал все честно, до единого слова. Дальше — хуже. Отвезли в областную больницу, там я эту историю рассказывал врачам раз сто. Все только головами качали. Неделю держали в палате, всего проводами обвешали, даже в дурку на пару дней закрывали. Но с головой у меня все оказалось в порядке, отпустили. Правда, профессор на прощание как-то странно на меня косился. Домой я вернулся уже к осени. Хотел сразу пойти в овраг за инструментом — топор-то совсем новый был, только купил перед тем походом. Но Анна костьми легла, не пустила.
Поверил мне тогда только дед Егор. Когда я описал ему тех двоих на телеге, старик аж с табуретки вскочил. «Так это ж мой родной брат Мишка с женой своей, Катериной! И кобыла их рыжая! — дед смотрел на меня как на покойника. — Да только Мишка на фронте в сорок четвертом погиб, а Катерина лет двадцать как на погосте лежит». В тот же день мы с дедом Егором пошли к тому оврагу. Дерево приметное я нашел сразу, а рядом лесопилка вовсю шумела. Весь овраг перерыли, но сумки не нашли. Откопали только кусок старого ржавого железа. Я хотел его выкинуть, но дед разглядел в нем форму топора, только топорище сгнило полностью. Дед Егор в прошлом году умер, и больше я эту историю никому не рассказывал.
Было уже далеко за полночь, когда дядя Коля замолчал. Бутылка опустела, пепельница была забита окурками.
— Погоди, я сейчас, — он поднялся и вышел на улицу.
Через минуту вернулся и положил на стол сверток. Я развернул его — там лежал тяжелый, изъеденный ржавчиной кусок металла, в котором четко угадывался топор. Судя по виду, он пролежал в сырой земле не меньше века. Не поверить старому мужику я не мог, но и поверить здравый смысл не позволял. На дворе двадцать первый век, наука все объяснила. Да и топор этот мог валяться в овраге со времен царя Гороха, ведь за один год металл так не превратится в труху. Но оставался железный факт — дядя Коля действительно исчезал на целый год, и официальное дело в милиции тому подтверждение.
Утром мы поднялись ни свет ни заря. Я решил докопаться до правды. Ржавый топор дядя Коля отдал мне без лишних слов — ему и самому хотелось во всем разобраться. Вернувшись в город, я сразу отправился в местное отделение полиции. Все подтвердилось: восемнадцатого июня 2005 года Будаков Николай Павлович ушел в сторону Федоровки и бесследно пропал. Год поисков ничего не дал. А ровно восемнадцатого июня 2006 года около одиннадцати утра его нашли без сознания на окраине Федоровки, возле дома на Рябиновой улице. Теперь сомнений не оставалось — старик не врал. Начальник отделения, выслушав меня, пообещал помочь. Топор запечатали в пакет и отправили на экспертизу в криминалистический отдел. Мне оставалось только ждать.
Прошел почти месяц, прежде чем я получил официальное заключение с печатями и подписями. Из документа следовало, что металл находился в земле или воде никак не меньше семидесяти лет. Но это ладно — мало ли старых топоров в лесах. Поразило другое: эксперты сумели очистить клеймо завода-изготовителя. Оказалось, что марку такого образца предприятие начало ставить на свою продукцию только с первого января 2005 года.
С этой бумагой я сразу помчался обратно в Могилицы. Но дом дяди Коли встретил меня заколоченными окнами. Сосед рассказал, что примерно через неделю после моего отъезда Николай с женой просто ушли в лес и не вернулись. Ни дома их нет, ни у сына они не появлялись. Поискали немного, да и бросили. Но я-то знаю, где они сейчас. Мне кажется, я вижу, как они идут по тихой улице той самой деревни, которая давно исчезла со всех карт.
Автор: Владимир Рабе
