Как-то раз мой сын завел со мной разговор:
– Папа, слушай, а ночью на рыбалке не страшно?
– Да нет, нормально. Почему спрашиваешь? – искренне удивился я.
– Ну как же, вокруг ведь темень кромешная, – поежился мой семилетний пацан, – мало ли кто там в кустах прячется.
– Никто там не прячется, – постарался я успокоить мелкого. – Да если бы кто и был, к огню никто не сунется. Мы же всегда на берегу костер разводим, он любого отпугнет.
Сказать-то я сказал, но сам невольно погрузился в воспоминания. И правда, сколько раз на рыбалке со мной случались по-настоящему опасные вещи? Я начал прокручивать в голове прошлые поездки и понял, что по-настоящему леденящих душу моментов наберется всего ничего. Пожалуй, вспомнить можно случай, когда наша моторка на полном ходу в тумане влетела в скрытый под водой каменный валун. Моего друга Андрюху от этого удара вышвырнуло из лодки. Я собственными глазами наблюдал, как этот здоровяк под центнер весом взмыл в воздух метра на три и растворился в белесой пелене. Тогда мы знатно струхнули, но, к счастью, приятель отделался испугом.
Что еще? Вонзившиеся в пальцы рыболовные крючки по вине криворуких товарищей, прокушенная зубастой щукой рука, утопленные в пучине рюкзаки со снаряжением — это все мелочи жизни, скорее комичные, чем пугающие.
Самый же дикий и жуткий случай произошел со мной вовсе не ночью и даже не вечером. Это случилось в разгар погожего, залитого солнцем дня.
В то лето мы втроем с пацанами из института рванули на северные озера. Один из наших, Игорек, на беду притащил с собой какого-то мужика с кафедры, чем вызвал у нас глухое глубинное раздражение.
– Мужики, не злитесь, у меня просто выбора не было! – оправдывался перед нами Игорек. – На носу защита диссертации, а Леонидыч — мой научрук. Если бы я его не взял, он бы мне всю кровь выпил.
Справедливости ради, Эдуард Леонидович оказался мужиком вполне терпимым и даже в чем-то компанейским, но до мозга костей рафинированным, чисто кабинетным интеллигентом. Пока ехали в поезде, он без умолку травил анекдоты, а мы вежливо выдавливали из себя смех. Наш третий друг, Мишка, только сочувственно переглядывался со мной, сострадая Игорьку.
– Скажите, любезные, а какая фауна тут преобладает? – с важным видом спросил Леонидыч у деревенских мужиков, едва мы добрались до глухой северной деревушки.
– Да разная рыба есть, – ответили местные. – Зубастая щука, налим, сом водится, а если на глубину уйти, можно сига взять. Ну и мелочевка всякая — ряпушка, сорога.
– Сорога! Превосходно, просто превосходно! – воодушевился Леонидыч и тут же повернулся к нам с лекцией. – А ведь знаете, коллеги, в средней полосе эту рыбешку зовут плотвой. Причем «плотва» имеет финно-угорские корни, на что недвусмысленно указывает суффикс «-ва», означающий «вода» в северных языках. Плотва со временем практически повсюду вытеснила древнее славянское название «сорога». И лишь на этих северных рубежах данный архаизм уцелел, что, вероятно, связано с мощным влиянием Новгородской республики в период колонизации этих земель.
Тамошние мужики смотрели на этого чудного московского профессора как на пришельца из космоса. Мне же, если честно, в тот момент нестерпимо захотелось приложить Леонидыча веслом по хребту.
Как ни странно, с дедом Егором, у которого мы остановились, Эдуард Леонидович быстро нашел общий язык. Наша посудина покачивалась у входа в узкую протоку, впадавшую в озеро. По словам Егора, по вечерам здесь крутится хорошая щука.
– Так, заводи лодку поближе к камышам, – вполголоса скомандовал Егор и принялся раскладывать снасти. – Спиннинги свои пока спрячьте, без толку это сейчас. Сперва на курму попробуем.
С этими словами старый таежник достал плетеную сетчатую ловушку, похожую на длинный тубус.
– До чего же поэтичная погода! – продолжал восторгаться профессор. – Помните у Клюева? «Когда на розовых поречьях плывет звезда вдоль рыбьих троп…»
Егор с явным подозрением посмотрел на столичную знаменитость.
– Специфический ты человек, Леонидыч, дай бог тебе здоровья, – ухмыльнулся старый рыбак. – Но в чем-то ты прав, соображаешь. Рыба в озере ведь не наугад плавает, у нее тут свои натоптанные дорожки, она по рельефу дна идет. А старики сказывали, и по звездам ориентируется. Тебе бы еще сетку научиться ровно кидать, цены бы тебе не было.
Еще минут тридцать мы с парнями молча наблюдали, как Егор на пальцах объяснял доктору наук тонкости установки ловушек на вечерней зорьке, и понимающе кивали головами. Но то, что случилось на следующие сутки, не укладывалось ни в какие разумные объяснения.
Утром Егор завел мотор и перевез нас через глухие протоки на противоположную сторону озера. Места там были совершенно дикие, необитаемые, усыпанные россыпью крошечных островков, на которых густо росли тонкие березки. Белые стволы деревьев отражались в воде, повсюду плясали ослепительные солнечные зайчики, и от этой картины возникало странное, почти мистическое ощущение, будто мы попали в какое-то другое измерение. Смотря на всю эту первозданную красоту, про удочки даже думать не хотелось. Тянуло просто причалить к какому-нибудь чистому берегу, прыгнуть в воду, а потом сидеть у костра.
Близился полдень, солнце начинало припекать по-настоящему. В кустах заливались какими-то тонкими трелями местные птахи, по воде бежала едва заметная мелкая рябь.
– Рыба сейчас от жары в затененные места уходит, в заводи прячется, – негромко прокомментировал Егор, – там ее и прижмем.
Мы заглушили мотор прямо посреди просторного залива, неподалеку от совсем крошечного клочка земли. Глядя на этот островок, я вспомнил старую карикатуру, где огромный мужик пытается уместиться на одной ноге на крошечном пятачке земли среди чужих угодий. Этот островок выглядел точно так же — на нем едва ли смогли бы поместиться три человека. И именно в этот миг вся эта благодатная идилия вокруг нас резко, в один щелчок, изменилась.
Поначалу мне показалось, будто просто стих ветерок, но секундой позже до меня дошло: воздух замер окончательно, наступил мертвый штиль. Вроде бы обычное природное явление, если бы не одна пугающая деталь, которая тут же резанула по глазам. Вода не просто успокоилась — с ее поверхности исчезло малейшее движение. Озеро превратилось в неестественно ровное, монолитное зеркало, словно вода в стакане на столе. Но по-настоящему жутко стало от другого.
В один миг замолчали все птицы, которые еще секунду назад орали наперебой. И хотя небо оставалось чистым, солнечный свет вдруг сделался каким-то блеклым и тусклым, будто кто-то невидимый выкрутил яркость на минимум или накинул сверху серую вуаль.
– Какое невероятное, почти мистическое безмолвие… – пафосно начал было декламировать Эдуард Леонидович, но Егор резко прижал палец к губам.
Старик несколько секунд напряженно вглядывался в эту звенящую тишину, а потом вдруг хрипло и яростно приказал:
– Быстро все на дно лодки! Ложись!
Мы с парнями тут же повалились на грязное алюминиевое дно моторки. Только Леонидыч остался сидеть, недоуменно озираясь по сторонам.
– Позвольте, а в чем причина такой спешки? – удивился профессор, глядя на то, как мы распластались по мокрому металлу.
Но тут Егор мертвой хваткой вцепился ему в воротник своей огромной мозолистой ладонью и, точно шелудивого котенка, швырнул вниз к нам.
– Заткнись, потом объясню. Мордой в пол, живо!
Мы, охваченные паникой, беспрекословно подчинились нашему проводнику. Лишь обиженный историк что-то недовольно бурчал себе под нос. Егор лег рядом, вжавшись в борт.
Прошло несколько минут, но вокруг ничего не происходило. Стояла мертвая, зловещая тишина. И вдруг до нас донесся странный звук — легкий шелест, словно по верхушкам деревьев прошелся резкий порыв ветра. А следом за ним послышался едва уловимый низкий гул, похожий на гудение высоковольтных проводов, только более тонкий, сверлящий мозг. Звук этот стремительно нарастал, превращаясь в плотную стену гула, а потом в один миг все прекратилось.
Спустя еще пару мгновений послышался привычный всплеск волны о борт, а в кустах снова защебетали птицы. Окружающий мир будто заново подключили к розетке.
– Егор, мать твою, что это сейчас было? – набросились мы на нашего проводника, тяжело дыша. – Что за штиль дурацкий? Откуда этот гул? Зачем мы на дно ложились?
– Не знаю я, парни, честное слово, не знаю, – глухо пробормотал Егор, вытирая пот со лба. – Одно твердо скажу: если, не дай бог, услышите такой звук в лесу или на воде — сразу падайте лицом вниз, забивайтесь в любую канаву, в любую щель, чтобы эта дрянь мимо прошла. Иначе хана. Нас так деды с детства учили.
– Вероятно, мы столкнулись с миграцией какого-то вида гнуса или насекомых? – выдвинул свою гипотезу Леонидыч, отряхивая брюки. – Полагаю, только масштабным роем можно объяснить подобное акустическое явление. Логично — вся фауна затаилась, спасаясь от тучи диких пчел, шершней или слепней…
– Ну да, конечно, – съязвил я. – И эти шершни заодно заставили всю воду в озере замереть, как вкопанную.
– Да уж, тут явно что-то другое, не сходится теория, – поддержал меня Мишка.
– Не забивайте себе голову, пацаны, – тяжело вздохнул Егор, закуривая папиросу. – Все равно вам никто толком не растолкует, что это за хрень. Сколько веков наши семьи тут живут, а сами до конца не понимаем. Кто-то зовет это явление «лихом», кто-то «чертовой стаей». Известно только, что прилетает эта пакость редко, раз в десять, а то и в пятнадцать лет. Старики рассказывали, что в прежние времена после такого захода можно было в тайгу без ружья идти — кругом полно дохлого зверья лежало: зайцы, белки, куницы. А птиц дохлых на лесных тропах — натурально ковром навалено было.
– А с людьми что? – подал голос притихший Игорь. – Если человек под этот «рой» попадал, выжить шанс был?
– Выживать-то выживали, да только лучше бы не возвращались. Домой приходили — и будто не свои они становились. Жизнь под откос летела: пить начинали по-черному, баб своих бросали, из домов уходили, короче, добром никто не кончал. А лет сорок назад эта чертовщина накрыла приезжих из города. Так вот, за всю историю нашего поселка это был первый случай, когда на озере люди утонули. Когда их водолазы со дна подняли, оказалось, что у всех горла перерезаны. Эксперты потом крутили-вертели и выдали: сами друг друга порешили в лодке, хотя экспертиза показала — ни грамма алкоголя, абсолютно трезвые были. Причем люди-то солидные, уважаемые, примерно как наш Леонидыч.
– А если лицом в землю зарыться, получается, лихо мимо проходит, не трогает?
– Да вроде как не замечает, – Егор поскреб в затылке. – Я за всю жизнь только про одного человека слышал, кто встретил эту тварь лицом к лицу, но остался в живых, сохранил рассудок и здоровье.
– И кто это? Из деревенских ваших кто-то?
– Да, жила в нашем районе одна женщина, баба Рая. Нет ее уже на свете, лет двадцать назад преставилась. А история эта еще в войну случилась.
В сорок втором году пришла Райке официальная бумага — похоронка не похоронка, а извещение, что в ходе тяжелых оборонительных боев ее супруг Иван пропал без вести. А она в нем души не чаяла, любила безумно. Земляки Ивана, которые ранеными возвращались с фронта, в один голос твердили: в тех местах шансов попасть в плен почти не было. Если написали «пропал» — значит снарядом разорвало или в болоте затянуло, концов не найдешь.
После этих разговоров у Раи будто весь мир рухнул. Единственное, о чем она молила небо — хотя бы узнать, где приклонил голову ее Ванечка. Может, зарыли где в братской могиле, так она бы хоть на землю ту съездила.
Одна местная старуха подсказала ей сходить помолиться за мужа в полуразрушенную часовню старого скита, что глубоко в тайге стоял. Идти туда нужно было через глухомань, долго, но других действующих церквей в округе тогда не осталось. Ну, Рая собрала узелок и побрела через лесную чащу, утирая заплаканные глаза.
Уже почти дошла, сквозь ветки край деревянной часовни на поляне показался, как вдруг вокруг наступила мертвая тишина. Как и все здешние, она прекрасно понимала, чем это пахнет. Да только до того ей собственная жизнь опостылела после потери мужа, что ей стало плевать. Не испугалась она, на землю не повалилась, под вывернутые корни не спряталась. И даже глаза закрывать не стала.
«Иду себе дальше, — рассказывала она уже на закате дней, когда совсем дряхлой стала, — и страшно мне, и одновременно безразлично все стало. Чудное состояние. Да я из-за слез и видела-то плохо. И вдруг чувствую: вокруг меня свет будто совсем погас. Сквозь слезы толком не разобрать, но прямо передо мной встало что-то огромное, вышиной с верхушку старой ели. И показалось мне, будто рот у этого чудища наглухо зашит. Стою посреди этой жуткой тишины и кричу ему: „Мне и так свет не мил без Вани, не боюсь я тебя, делай что хочешь!“»
А потом эта махина начала медленно таять, растворяться в воздухе, и свет стал возвращаться. И в этот самый момент у Раи в голове словно кто-то четко, буква за буквой, отпечатал фразы, будто на печатной машинке: «Никакого вреда тебе не будет. Не слушай никого, жив твой Иван. Но придет домой только через двенадцать лет. И проживете вместе совсем чуть-чуть».
Как обратно до деревни добралась, Райка и не помнила, но те слова намертво въелись ей в память. Сколько потом к ней, молодой еще и видной бабе, мужиков ни сваталось, как ни уговаривали ее забыть пропавшего мужа и устраивать жизнь — она всех разворачивала. Сидела и ждала.
И вот в один из дней въезжает в село полуторка, а в кузове сидит инвалид — ее Иван. Без одной ноги, весь израненный, больной, но живой! Где его носило по свету все эти годы, в каких госпиталях да лагерях он мыкался — бог весть. Но вернулся он ровно через двенадцать лет, день в день после того случая в тайге.
Прожили они с Иваном лет пять или шесть, не больше — старые фронтовые раны загнали его в могилу. Но Рая до конца дней твердила, что даже эти несколько лет были для нее самым огромным счастьем на земле.
Сама она дожила почти до ста лет, умерла тихо, во сне, до последнего вздоха оставаясь в здравом уме. Когда в районе храм восстановили, всегда на службу ходила. А ту лесную силу, которую тогда встретила, она до конца жизни называла Владыкой лесов. Откуда взялось это имя, никто так и не узнал.
Светлая была женщина, дай бог ей покоя на том свете.
Автор: Илья Белов
