***
***
Алиса замолчала. Стояла посреди комнаты, смотрела на мать большими круглыми глазами и не плакала, только шмыгала носом.
Вера просидела рядом с Надей до утра. Не спала, не пила, не ела. Просто сидела на полу, прислонившись к кровати, и ждала, когда рассвет заглянет в окно.
Утром, если это можно было назвать утром, серым, мокрым, с дождём, который барабанил по подоконнику, Вера осмелилась посмотреть на оберег.
Мешочек висел на шее у Нади, но выглядел иначе. Ткань выцвела, стала почти белой, с серыми разводами, похожими на плесень. Шнурок обтрепался, на концах почернел. Вера осторожно развязала мешочек, заглянула внутрь.
Трава была чёрной, как уголь. Вера высыпала содержимое на ладонь и с ужасом поняла, что трава превратилась в пыль, которая рассыпалась при малейшем прикосновении.
— Оберег мёртв, — прошептала Вера.
Надя застонала, открыла глаза, посмотрела на Веру.
— Что случилось? Я ничего не помню. Мне снилось, что я лечу в темноту. А потом... ничего.
— Всё хорошо, у тебя был кошмар, но теперь всё прошло.
Она не сказала про ожог на своём запястье, про голос, который обещал перерезать нить. Не сказала, что оберег, который Арина дала всего несколько дней назад, превратился в пепел.
Надя снова закрыла глаза и уснула, на этот раз нормальным, человеческим сном.
Вера вышла в коридор, достала телефон, нашла контакт Василины. Руки дрожали так сильно, что она дважды промахивалась мимо кнопки вызова.
— Алло? — голос Василины был заспанным, но встревоженным. — Вера? Что случилось?
— Оберег сгорел, Трава внутри чёрная. Надя кричала во сне, Алиса плакала. И мне приснился сон, пустая комната. И голос сказал: «Оберег — это нить. Нить можно перерезать».
Тишина на том конце провода.
— Вера, ты где сейчас?
— Дома.
— Никуда не уходи. Я сейчас свяжусь с Ариной и приеду. Или она приедет. Или мы обе. Но ты не оставайся одна. Слышишь? Не оставайся одна.
— А что с оберегом? Что это значит?
— Это значит, что пустота нашла способ дотянуться до Нади, несмотря на защиту. И если она смогла это сделать через твой сон, значит, вы теперь связаны. Ты, она, бункер. Вся эта чёр_то_ва сеть.
— Что мне делать?
— Сделай чай. Возьми тот сбор, который дала бабушка, и жди. Я выезжаю через час.
Василина отключилась.
Вера убрала телефон, прошла на кухню, заварила чай. Руки всё ещё дрожали. Она посмотрела на своё запястье, спирали были на месте, красные, чёткие, как татуировка, которую не свести.
Потом она пошла в Надину комнату, поправила одеяло, поцеловала сестру в лоб. Алиса спала в своей кроватке, обняв плюшевого зайца.
— Я вас не отдам, слышите? Никого не отдам.
Она села на кухне у окна, поджав ноги, и стала ждать.
Дождь барабанил по стеклу. Где-то там, в лесу, бункер ждал. Вера чувствовала это.
На запястье горели спирали. Вера знала: это только начало.
Василина приехала через час с Коржиком, который, вопреки обыкновению, не спал на руке в виде браслета, а сидел на пассажирском сиденье с независимым видом государственного инспектора.
Вера вышла на улицу с рюкзаком, в котором лежали: выцветший оберег с чёрной травой, обрывок письма Михаила, телефон с фотографиями карты, Запястье она прикрыла.
— Садись, — сказала Василина, открывая заднюю дверь. — Арина уже ждёт. И готовься, у неё сегодня настроение… специфическое.
— Это как?
— Она провела ночь за архивами, нашла старые карты шестидесятых годов. Говорит, что бункеры на месте старых языческих капищ. Или, наоборот, капища построили над бункерами. Она сама не поняла, поэтому злая.
Коржик повернул голову, посмотрел на Веру блестящими глазами и произнёс:
— Я сегодня буду вести следствие. Ты не возражаешь?
— Ты и следствие? — переспросила Вера, пристёгиваясь.
— Я буду как старший следователь по особо важным делам. Это временное звание, но с полномочиями.
— Кто тебе его присвоил?
— Я сам, — гордо ответил Коржик. — Кто лучше меня знает змеиную часть вопроса?
Василина вздохнула, завела двигатель, и машина покатила по мокрым улицам Заозёрска.
— Ты только Гидрушу не доводи до истерики, — сказала она, косясь на Коржика. — Она вчера всю ночь не спала, у неё головы болели.
— У неё семь голов, если хотя бы одна не болит, она может отвечать.
Вера смотрела в окно на убегающие назад дома и думала о Наде. Сестра осталась с Алисой, спала, уставшая после ночного крика и кошмара. Оберег она сняла по просьбе Веры («его нужно зарядить заново», сказала Вера, не вдаваясь в подробности). Мешочек с чёрной пылью лежал в рюкзаке, и Вера чувствовала его присутствие как укор: не уберегла, не смогла, допустила.
— Не вини себя, — сказал Коржик, будто прочитав её мысли. — Пустота старше нас всех и умнее, в том смысле, что она не думает. Она просто делает. А от того, что не думает, её сложнее обмануть.
— Ты философ? — спросила Вера.
— Я следователь, — поправил Коржик. — Философия — это когда много слов. А у меня факты и улики. И чутьё.
— Чутьё?
— Змеиное, — коротко ответил Коржик и замолчал с видом профессионала, который не разбрасывается секретами.
Дорога до Чёрного дома заняла сорок минут. Вера заметила, что сегодня он выглядел иначе: окна светились даже днём, из трубы шёл дым, хотя топить вроде бы рано.
— Она греет что-то, — пояснила Василина, паркуясь. — Для ритуала. Говорит, что нужно тепло, много тепла. Пустота тепла боится.
— Или не боится, — добавил Коржик, сползая с сиденья и превращаясь в браслет на Василиной руке. — Но на всякий случай греет.
В доме пахло полынью, мятой и чем-то ещё сладковатым, но не приторным, как пахнет старый мёд или высушенные цветы, которые помнят лето. Арина встретила их в прихожей, с чашкой кофе в руке и с тёмными кругами под глазами.
— Проходите, — сказала она, даже не здороваясь. — Времени мало. Вера, показывай, что привезла.
Они прошли в гостиную. На столе уже были разложены карты, старые чертежи, какие-то колбы с разноцветными жидкостями и ноутбук, подключённый к странной конструкции из медной проволоки и стеклянных шаров.
Вера достала выцветший оберег, развязала мешочек, высыпала чёрную пыль на белое блюдце.
Арина посмотрела на пыль, понюхала, даже лизнула (Вера поморщилась, но промолчала).
— Полынь сгорела дотла, — сказала Арина. — Зверобой превратился в уголь. А это, — она показала на чёрные крупинки, — это было «слёзы памяти». Сильный ингредиент, не должен был сгореть за три дня.
— Что это значит? — спросила Вера.
— Это значит, что пустота била не по оберегу, она била по носителю, по Наде. А оберег принял удар на себя, как щит ломается, но спасает того, кто за щитом.
— Надя жива, она спала, когда я уезжала.
— Спала или была в отключке?
Вера не нашлась, что ответить.
Арина вздохнула, убрала блюдце, подошла к столу, разложила карту леса, ту самую, с точками, которую Вера сфотографировала.
— У нас проблема, оберег на Наде был временным решением. Я знала, но думала, что он продержится хотя бы неделю. Пустота активнее, чем я предполагала. И самое плохое, она не просто активна, но еще и развивается.
— В каком смысле? — спросила Василина.
— В прямом. У неё появляются новые свойства. Или старые, но она их вспоминает. Твой сон с голосом — это не просто страшная сказка. Пустота учится говорить. Раньше она только смотрела и ждала, теперь она угрожает.
Тут Коржик, до этого момента мирно сидевший на руке Василины в виде браслета, ожил, соскользнул на стол, превратился в самого себя и гордо поднял голову.
— У меня есть вопросы, — объявил он.