***
***
Вера достала телефон, поймать связь в лесу было невозможно, но здесь, на открытой дороге, уже появились две палочки. Вера набрала сообщение Арине:
«Не послушались. Были у бункера. Нашли обрывок письма, наверное, Михаила. Текст: «Оно не требует жертв. Оно требует твое содержание, твою душу, это самое лёгкое, что можно отдать». И ещё: видели женщину в чёрном платке, ту, что была на вокзале. Она исчезает, когда на неё смотришь в камеру. И глаза у неё разные: один белый, второй как бездна, черный».
Отправила.
Через три минуты пришёл ответ, не от Арины, от Василины.
«Арина сейчас проводит ритуал. Сказала передать: вы ОБА дур_аки. Но раз уж съездили, привозите обрывок. И берегитесь. Женщина в чёрном — это не человек. Это проводник. Арина говорит, что таких называют «Врата» или «Ключи». Она появляется там, где пустота скоро откроется. Если вы её видели, значит, пустота вас заметила. Она заметила вас ещё до того, как вы пришли».
Вера перечитала три раза.
— Что там? — спросил Данила, заглядывая через плечо.
— Она говорит, что мы дур_аки.
— Это я и без неё знал, — вздохнул Данила. — Что ещё?
— Пустота нас заметила, ещё до того, как мы пришли.
Они помолчали. По дороге проехала машина, старая «Нива», облепленная грязью. Водитель даже не посмотрел в их сторону.
— И что теперь? — спросил Данила.
— Теперь вернёмся, отдадим обрывок Арине, и будем ждать.
— А если пустота придёт раньше?
Вера посмотрела на лес. Лес стоял спокойный, зелёный, красивый. И такой чужой, как будто это был не лес, а декорация, за которой прячется что-то огромное, тёмное, безликое.
— Тогда будем встречать, — сказала она.
Она взяла Данилу за руку, и они пошли к автобусной остановке. В спину им смотрел лес. И кто-то ещё, кто не имеет лица, но имеет взгляд, который проходит сквозь кожу, сквозь кости, сквозь страх.
Вернулись они затемно.
Автобус тащился медленно, останавливаясь на каждой остановке. Вера сидела у окна, сжимая в кармане пакетик с обрывком письма. Данила молчал всю дорогу не потому, что нечего было сказать, а потому, что все слова казались пустыми после того, что они видели в лесу.
Женщина в чёрном платке стояла перед глазами.
Вера закрывала веки и снова видела её: фигуру, разномастные глаза: один тёмный, почти чёрный. Второй белый, без зрачка, смотрит сквозь тебя туда, где прячется то, что делает человека человеком.
— Вылезаем, — сказал Данила, когда автобус дёрнулся и затормозил.
Они вышли на остановке у больницы. Фонари горели тускло, жёлтым светом, который не разгонял темноту, а только подчёркивал её.
— Проводишь меня? — спросила Вера.
— Конечно.
Он довёл её до подъезда, но внутрь не пошёл, сказал, что родители волнуются, и что завтра он с утра позвонит. Вера кивнула, обняла его на секунду, чувствуя твёрдость плеч и запах леса, который въелся в одежду.
— Береги себя, — сказал он.
— Ты тоже.
Она поднялась на четвёртый этаж, открыла дверь. В квартире было тихо. Надя, наверное, спала, Алиса тоже. Вера скинула кроссовки, прошла на кухню, положила пакетик с обрывком на стол, налила себе воды.
Потом проверила Надю.
Сестра спала на боку, свернувшись калачиком, оберег на груди мерцал слабым белым светом. Вера поправила одеяло, постояла пару секунд, прислушиваясь к дыханию: ровное, спокойное.
— Спи, Надюша, — прошептала Вера и вышла.
В своей комнате она разделась, забралась под одеяло, включила ночник. Розовый свет делал стены мягкими, почти уютными, но Вера всё равно долго не могла уснуть.
Перед глазами стояла карта с точками: четыре бункера или пять, или больше. И все они двери, все они открыты, даже если заварены железными листами.
Она уснула под утро.
Сон пришёл сразу, тяжёлый, липкий, как патока. Снилась ей пустая комната.
Вера стояла посреди белого пространства: ни стен, ни окон, ни пола, только бесконечная белизна, которая давила на глаза. Она не знала, где верх, где низ, где выход. Времени тоже не было. Была только пустота, упакованная в белый цвет.
— Ты пришла, — сказал голос.
Он был не мужским и не женским, не высоким и не низким. Он был просто голосом, как звук, который издаёт пустота, когда учится говорить.
— Кто ты? — спросила Вера, её собственный голос прозвучал глухо, как будто она говорила в подушку.
— То, что было всегда, то, что будет всегда, то, что вы называете пустотой. Но это неправильное слово. Пустота — это когда ничего нет, а мы есть. Мы — тишина. Мы — ожидание. Мы — то, что остаётся, когда уходит всё остальное.
Вера хотела отступить назад, но поняла, что у неё нет тела. Она была только сознанием, парящим в белизне, без рук, без ног, без возможности убежать.
— Оберег, — сказал голос.
Слово повисло в воздухе, и Вера вдруг увидела его — не мешочек, а нить. Тонкую, серебряную, которая тянулась от неё куда-то в бесконечность. Нить мерцала, пульсировала, как живая.
— Оберег — это нить, — повторил голос. — Нить можно перерезать.
Белизна вокруг стала темнеть. Сначала по краям, потом в центре. Тьма подползала медленно, как масло по воде, и Вера чувствовала, как нить под её ногами (если ноги были) начинает вибрировать, натягиваться, звенеть.
— Не надо, — сказала она. — Не трогай.
— Слишком поздно, — ответил голос. — Ты пришла к нам. Ты смотрела на нас. Ты дышала нашим воздухом. Нить уже не защита. Нить — это приглашение.
Тьма рванулась вперёд.
Вера закричала.
Она проснулась от собственного крика.
В комнате было темно, ночник погас: перегорел или кто-то выключил. Вера сидела на кровати, прижимая ладонь к груди, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
Запястье жгло.
Она посмотрела на левую руку. На внутренней стороне, там, где обычно бьётся пульс, красовался ожог, маленький, но отчётливый: три спирали, уходящие в бесконечность, те самые, что оставил Серёга на стене ванной перед смертью, те самые, что чертил Михаил на полу в клинике.
Вера потрогала ожог пальцем, кожа была горячей, как будто огонь всё ещё горел внутри.
— Это сон, — сказала она вслух. — Это просто сон.
Из соседней комнаты донёсся Надин крик.
Вера вылетела в коридор, распахнула дверь в Надину комнату.
Сестра сидела на кровати, выпрямившись как струна, глаза открыты, но пусты. Она кричала, вернее, из её горла выходил звук, который не был похож на человеческий. Он был механическим, ровным, без интонаций, как сирена, сигнал бедствия.
— Надя! Надя, проснись!
Вера схватила сестру за плечи, тряхнула. Никакой реакции. Надя продолжала издавать этот звук, глядя в стену, сквозь стену, сквозь дом, сквозь город, туда, где в лесу стоял бункер с заваренной дверью.
Тут закричала Алиса.
Тонко, надрывно, как плачут младенцы, когда чувствуют, что мир вокруг них рушится, но не могут объяснить почему. Вера метнулась к племяннице, схватила её на руки, прижала к себе.
— Тише, тише, маленькая, всё хорошо.
Алиса не успокаивалась. Она колотила Верину грудь маленькими кулачками и плакала, глядя куда-то за её спину, туда, где из горла Нади всё ещё выходил этот страшный, ровный звук.
Вера замерла, потом медленно повернулась.
Надя сидела в той же позе, но теперь её глаза были закрыты. Звук прекратился резко, как будто кто-то нажал на кнопку «стоп». Она покачнулась и упала на подушку, потеряв сознание.
— Надя! Надя, не смей!
Вера опустила Алису на пол, подбежала к сестре, проверила пульс. Был. Слабый, но был. Дыхание поверхностное, частое. Но жива.