– Мам, "папа" и "погулял" никак не сочетается. Не о нем это. И ты прекрасно знаешь. Мам, слушай, о том, что папа со мной с фронта приехал, я знаю. Знаю.
– Что? Господи! Вот ведь... Откуда? – Вера подняла фартук приложила к груди.
– Старушка одна сообщила в деревне. Кажется, мать твоего жениха первого. Да и ... – Поля вздохнула, – Ну и бабушку я разговорила. Я очень люблю тебя, мам. Очень, – Поля подошла к маме, взяла ее за плечи, – Ты – лучшая из мам, какие могут быть. Но помнишь, ты сама говорила, что правда делает человека свободным. И хоть и может принести боль, но с течением времени оказывается полезной. Так ведь, мам?
Вера смотрела на дочь, и не понимала свои чувства. Уж давно и сама пыталась рассказать ей правду, все откладывала и откладывала. Почему? Боялась потерять?
И что сейчас? Неужели, теряет? Она обняла за талию Полину и расплакалась.
Говорили они потом долго, весь вечер.
– А отец мой родной – Александр? Да?
– Догадалась? – подняла глаза Вера.
– Да. Так Александр?
– А вот это и я не знаю, доча. Одно Василий твердит всю жизнь: "Моя Полька". А я поначалу попытала, а потом рукой махнула. Потому что ты уж и моя стала. Его ты, Поль, дочка. Его и моя. Наша на веки вечные.
Полинка обнимала маму. Но реветь долго не дала. Чего реветь-то? Нету поводов.
Разве что о прошедшей войне, о виновнице миллионов бед.
***
***
Дядя Саша приехал с двумя чемоданами южных фруктов и сеткой дынь. Два дня, пока собирали детей, кормил всю палату Василия, шутил с медсёстрами, вносил лёгкий летний сумбур, морскую мечтательную свежесть и летнее вдохновение. В палате, с его появлением, все ожили, и, кажется, забыли о болезнях.
Ночевал одну ночь с мальчишками в комнате, на тесной ему койке, на вторую – уснул на диване одетый во время разговора. Ему было сорок с лишним, он был постарше друга, дорожная усталость и активность дня сказывались.
А в день отъезда Василию вдруг стало хуже, приступ сняли быстро, но Вера весь день проторчала в больнице, устала. Решили, что проводит она их из дома на такси. А там уж они сами.
Вечер был жаркий, даже душный. Они ждали поезд на привокзальной площади. Ярославский вокзал шумел, люди с чемоданами и сумками сновали туда-сюда. Мальчишки в новых костюмчиках и панамах гоняли голубей. Удивительно, но рыжий Шурик был выше всех в своем первом классе. Теперь он уже второклассник, и опять вытянулся, почти догнал маму.
– Поль, ты чего? Чего не веселая такая?
– Вместе б все...
– Ну, в этом году подлечится папа, а на следующий – обязательно все вместе приедете. Тут вон голуби, а у нас ласточки носятся над самой землей. Писк стоит по утрам, ох,– говорил Александр слова позитивные, а в глазах и у самого – грусть.
– Дядь Саш, у папы неизлечимая болезнь, да? – посмотрела на него Поля.
– С чего ты взяла? – встрепенулся, но глаза прятал.
– Не знаю. Чувствую, наверное.
– Не думаю. Сейчас, знаешь ли, такая медицина. Чудеса творят, – а в голосе нет уверенности, только нотки излишнего обнадеживания.
Объявили их путь, они нырнули в подземный переход, втянули на платформу чемоданы. Вещи Поли лежали отдельно – в синей дорожной сумке. Задрожали рельсы, поезд появился вдали. Стоянка долгая, спешить некуда. Они спокойно вошли в вагон.
Мальчишки радость свою не скрывали, но старались вести себя скромно. Приземлились на сиденья, озирались, смотрели в окно, улыбались, сдерживая выскакивающий наружу восторг.
Александр и Поля вернулись в тамбур за поклажей. И вдруг она взялась за свою синюю сумку.
– Дядь Саш, простите меня. Я... Я не поеду.
Он замер согнувшись, посмотрел на нее не разгибаясь, из-под бровей. И, не говоря ни слова, подхватил ее сумку и вынес на платформу.
– За мальчишек не переживай. Привезу через месяц загорелыми и откормленными.
Поля так благодарна ему была сейчас. Благодарна, что не уговаривает, что всё понял без объяснений. У нее болеет отец, она нужна ему тут, она не может уехать.
– Андрюху наверх нельзя, помните?
– Конечно... , – он был расстроен. Кажется, искал слова, но не находил.
– Поль, ты ... Ты ... Я поговорить хотел, но решил, что дома, – он посмотрел в вагон, – Ты все правильно делаешь, Поль. Поговорим еще. Успеем. И на море ты побываешь.
– Отправляемся, отойдите, – сердитая проводница зашла в вагон, начала задвигать ступени.
Александр зашел в глубь тамбура. Туда примчался Шурик.
– Поль, ты чего?
– Шурка, за Андрюшкой следи там. Я остаюсь, а вы с дядей Сашей поедете.
– Почему остаешься? – Шурик вытаращил глаза.
– Я тут нужна, маме помочь надо. А вы купайтесь, отдыхайте. Дядя Саша вас привезет в августе.
Александр обхватил сзади Шурика, прижал к себе.
– Дядь Саш, Вы не вините себя. Вы не виноваты. Это все война. Я знаю все. Догадалась, – она стояла на платформе, а они – в тамбуре.
– Да. Война...
– Я обязательно приеду к Вам. Обязательно. Но позже. Не огорчайтесь. Я... Я так рада, что все теперь знаю. Так рада.
Проводница переводила глаза то на мужчину, то на девушку. Трудно было их понять. Одно поняла, разговор этот им был жизненно важен. Озадаченно смотрел и Шурик.
– Ой, Полинка! Погоди-ка, – Александр метнулся в вагон, приложил руку к груди, умоляя проводницу без слов не закрывать дверь, она вздохнула.
– Вот, – он вернулся, протянул конверт Полине, уже не шагая на перрон, – Я там, дома отдать хотел, чтоб... В общем, это от бабушки твоей. Ты все поймёшь. И папа... Папа расскажет. Я очень любил твою маму, Поль. И сейчас люблю. Ее звали Зося.
Поля взяла конверт, посмотрела на него и вдруг порывисто влетела в тамбур, обняла Александра, прижалась губами к колючей щеке.
– Слышишь, пап. Я рада, пап. Рада, что у меня есть ты, хочу узнать про маму ...
Голова его дернулась, глаза сдерживали слезы.
– Дочка, – провел он ладонью по ее волосам.
– Все-все, иди, – шмыгнула носом проводница, мягко выпроваживая ее из вагона, – А ведь в отца вся, копия. Я сразу подумала: отец ведь, – буркнула она.
Она не закрывала дверь, поезд тронулся.
– Спасибо, дочь. Отца береги!
Шурик поднял глаза на Александра. Ему уж точно ничего понятно не было.
– Я постараюсь. И ты себя береги, папа, – двери закрывались, Полина осталась позади.
Александр поднял руку, мягко улыбаясь, исчез за дверью вагона.
А Полина подумала, что даже улыбаются они одинаково. В руках она держала увесистое письмо, которое прочтет дома.
Кажется, кончаются тайны. Все в ее жизни встаёт на свои места.
А в вагоне проводница обернулась к пассажиру с мальчиком.
– Столько лет уж, а все она голосит, война проклятущая!
Он кивал, комок в горле не давал ничего сказать. Нельзя реветь. Мальчишек пугать нельзя, они и так растеряны.
Да и Полина права. Права дочка – нужно было остаться.
Прекрасную дочь вырастил Василий.
Их общую дочь.
***
А потом у Полины были долгие дни у папиной постели. Они поговорили обо всем.
Он горевал о том, что не поехала она на море. Поначалу ворчал, а потом оттаял.
Говорить приходилось урывками, Василий уставал.
– Аполония Грушковске... Ты родилась в немецко-польском городе Легница. Дату рождения я сохранил, а остальное ... Акт о рождении я уничтожил. Развеял... Боялся за тебя.
Василий передохнул, покашлял. Полина слушала внимательно.
– Я совсем не знал твою родную маму. Видел один раз со спины, а потом вот так, со спины, она мне много лет и снилась. Александр – твой родной отец. Дядя Саша, мой боевой друг. Я ведь уж похоронил его... А вон оно как.
– Пап, ты – мой отец. Ты. И ты поправишься.
– Учи, Поля, польский. Мы с пани Евой не поняли друг друга, – он улыбнулся, взял Полину за руку, – Как я рад, что не знал польского, а она – русского. Как рад, что не поняла она меня тогда.
Оставаясь один, Василий лежал и думал о своей жизни. Со школы еще относились к нему в селе с доброй смешинкой: рыжий, маленький и неудачный. Он никогда не был злобливым, не обижался, когда над ним подшучивали. Привык, что он вот такой, и большого счастья от жизни не ждал. А оно взяло и пришло.
У него прекрасный дом, семья, его уважают на предприятии, о нем писали газеты. Он смастерил замечательный буфет – свою мечту, и сделал своими руками много мебели попроще. Он вырастил дочь друга. И друг ему благодарен. У него растут два сына.
И, наконец, он – воин. Он воевал не хуже других, уверенных и сильных. И эта Победа – его Победа. Тихо в коробке лежат его медали "За взятие Берлина", "За Победу над фашистской Германией".
Ошибки тоже были. Как прожить без них? Но то, что взял тогда в Польше на вокзале свёрток с дитем – вовсе не ошибка. Скорее, удача. Удачное стечение обстоятельств.
Он и до сих пор считал, что взял ее по какой-то случайности, юношеской глупости, ещё не осознавая ответственности. А когда пришла ответственность, испугался. Нет, не за себя, за нее. За такую кроху. Сможет ли дать девочке все, чего она достойна? Сможет ли вырастить?
Он благодарен был Вере. Хлопоты упали на ее плечи. Он благодарен был матери. Даже соседке Татьяне был благодарен. Он считал, что ему просто повезло, потому что ему помогали. А он... Он, вроде как, и не при чем. Он же совсем не герой. Жил и жил, старался жить.
А вот теперь, когда было время подумать, когда Поля сидела рядом, говорила о своей любви к нему, о благодарности, рассказала, что и на собеседовании в институте с гордостью говорила именно о нем, о сильном своем отце, пришло умиротворение и уверенность: жил достойно, сделал все правильно. И дальше будет в его семье все хорошо.
– Полька, ты интернациональная у нас. Наверное, потому – такая.
– Какая, пап?
– Такая... От всех самое лучшее взяла. И от грузин, и от поляков, и от русских, и еще, может, от кого ...
– Я от тебя самое лучшее взяла, пап.
– Ой, да ты че... Я – самый обычный, я и учился-то плохо. Да и не родной ведь тебе.
– От тебя, пап. От тебя. Все самое лучшее – это у меня от тебя. Роднее у меня и нет никого, – она приложила его руку к своей щеке.
Василий смотрел на взрослую дочь.
– Да-а, ты моя, Полька...
***
Шел октябрь. Василий последние дни лежал дома.
Сквозь пелену не то сна, не то спутанного от бесконечных уколов сознания, однажды Василий увидел тот же сон. Тот, да не тот.
Будто стоит с автоматом на вышке гарнизона в польском городе Легница уже не он, а Сашка. А по аккуратным польско-немецким улочкам за руку куда-то уводит его, Васю, Зося.
А Васе, вроде как, неловко – девушка же чужая. Он оглядывается на Сашку, мол, прости, друг, не хотел. А Сашка машет ему рукой так грустно и в то же время ободряюще.
Тогда Вася поворачивается к нему, машет обеими руками и уже своббодно так, с радостью идет с Зосей.
И ведет она его в ромашковые поля из детства, к реке голубой-голубой, уходящей в высокое небо.
***
🌾🌾🌾