Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 13. Глава 9
Чёрный внедорожник остановился у калитки ровно через час после звонка. Данила уже стоял на крыльце, когда из машины вышел высокий, седой мужчина в простой тёмной куртке, с лицом, которое невозможно было забыть после первой встречи – спокойное, уверенное, с глубокими морщинами у глаз, которые появляются у людей, привыкших смотреть на мир внимательно и подолгу, не пропуская ни одной детали, потому что каждая в его профессии могла стать ключом к спасению чьей-то жизни или раскрытию преступления, и он знал цену этому вниманию, отточенному за годы работы в уголовном розыске, где небрежность стоила слишком дорого.
Мария вышла из комнаты с Анной на руках, чтобы поприветствовать гостя, и когда Алексей Иванович переступил порог их дома, она почувствовала странное облегчение – как будто вместе с этим человеком в их жизнь вошла определённость, которая отсутствовала последние несколько часов, наполненных тревогой и неизвестностью, и теперь, когда он был здесь, всё казалось не таким безнадёжным, как ещё полчаса назад, потому что Дорофеев был из тех людей, которые умеют находить выход из самых безнадёжных ситуаций. В этом Береговой и Званцева убедились многократно, пока пребывали на норвежской земле.
– Алексей Иванович, проходите, – сказал доктор Береговой, протягивая руку. – Спасибо, что приехали так быстро. Я знаю, что у вас сейчас много дел, и вы могли бы отказаться.
– Здравствуй, Данила. Приветствую тебя, Маша, чудесно выглядишь. Материнство сделало тебя ещё прекраснее, – Дорофеев пожал руку главе доме, широко улыбнулся Марии и с нежностью посмотрел на Анну, которая спокойно дремала у матери на руках, не подозревая о том, какой драматический день переживают её родители, и насколько сильная тревога поселилась в их доме вместе с исчезновением бабушки. – А это, значит, ваша дочка? Красивая девочка. На кого похожа?
– На себя, – ответила Мария с лёгкой улыбкой, и в этом ответе было что-то такое, что разрядило напряжение первых секунд встречи – Дорофеев усмехнулся, и его усмешка была похожа на ту, которую они помнили по Норвегии, когда он сказал им: «Никогда не бегите, если можно идти, и никогда не идите, если можно стоять», и тогда эти слова показались им странными, но позже они поняли: то была не просто шутка, а жизненная философия, которая ни разу не подвела.
Они прошли в дом, и Мария пригласила полковника на кухню, потому что гостиная была слишком большой и пустой для этого разговора, а кухня – с её тёплым светом, чайником на плите и столом, за которым они пережили столько ссор и примирений за последние недели, – казалась более подходящим местом для того, чтобы говорить о том, что случилось, и вместе искать ответы на вопросы, пока не имеющие ответов.
– Садитесь, Алексей Иванович, – сказала она, ставя чайник на плиту и доставая из шкафа чашки, которые они купили в первый же день переезда в этот дом, и которые теперь казались ей частью какой-то другой жизни – той, где не было исчезновений, тревожных звонков и пустых комнат. – Чай, кофе? У нас есть и то, и другое. Даже есть печенье, если захотите.
– Чай, если можно, с молоком, – ответил Дорофеев, садясь за стол и оглядывая кухню с тем особым вниманием, которое характерно для людей его профессии – он не просто смотрел на обстановку, а считывал её, как опытный читатель текст, улавливая детали, ускользающие от обычного взгляда: порядок на столешнице, расположение посуды, даже то, как сложены полотенца на сушилке. – Чай всегда лучше кофе, когда нужно думать. Кофе бодрит, а чай успокаивает. В моей работе и возрасте успокоение важнее бодрости. Если человек спокоен, он видит то, чего не замечает, пока волнуется.
Данила сел напротив, и в этот момент вдруг вспомнил Норвегию – холодное море, серое небо, лодку, которая мчалась прочь от берега, унося их от потенциального пограничного патруля, который мог задержать их в любой момент. Перед тем они с Марией сидели с Дорофеевым в кафе недалеко от берега и ждали, пока он придумает, как вытащить их из передряги, в которой они оказались благодаря козням своего врага.
– Помните, Алексей Иванович, как мы тогда на лодке уходили? – спросил доктор Береговой, и в его голосе появились нотки ностальгии, которые были странны в этой ситуации, но помогали отвлечься от тревоги, грызущей изнутри. И хотя Данила знал, что сейчас не время для воспоминаний, ему почему-то казалось, что это поможет настроиться на разговор с человеком, всегда умевшим найти правильные слова. – Я думал, нас поймают. И тогда мне уже точно было не отвертеться от пожизненного заключения. Если оно в Норвегии есть, конечно.
– Поймали бы, – ответил Дорофеев, и в его голосе тоже появились тёплые нотки, потому что он помнил тот день так же хорошо, как и они. Как они мчались по крупным волнам навстречу российскому боевому кораблю, стоящему в нейтральных водах. Ох, какой же потом был дипломатический скандал! У норвежских политиков в одном месте крепко пригорело. Бедняги жутко перепугались, что Россия стягивает к берегам их страны весь свой Северный военно-морской флот, желая то ли государство оккупировать, то ли продемонстрировать всю свою мощь. Наш ответ на их истерику был короток: не ищите кошку в чёрной комнате, особенно, если её там нет. Любому кораблю разрешено плавать в нейтральных водах, где заблагорассудится.
– Я не знаю, как вы, дорогие мужчины, а я тогда страшно перепугалась, – сказала Мария, ставя на стол чашки и заварник, и в её голосе тоже было тепло, потому что тот день, несмотря на весь его драматизм, сблизил их с Дорофеевым навсегда, и теперь он был для них не просто бывшим начальником УГРО, а человеком, которому они доверяли, как родному. – До сих пор иногда снятся те приключения. Помню, когда смотрела, как вы управляете катером, подумала, что вы выкованы из стали.
– Я никогда не показываю страха, – ответил Дорофеев, беря чашку и делая глоток, – потому что если сделаю это, те, кто рядом, тоже испугаются. А в моей работе страх – самый опасный враг. Хуже любого преступника. Если боишься больше чем следует, ты не видишь возможностей, а замечаешь одни угрозы. Их слишком мало, чтобы раскрыть дело. Помните, как сказал однажды Дзержинский? «Чекистом может быть лишь человек с холодной головой, горячим сердцем и чистыми руками». Я, конечно, не чекист, но правилу этому следую всю жизнь.
Они помолчали несколько секунд. Пауза была не тягостной, а естественной, словно собравшиеся давали себе время перейти от воспоминаний к тому, что заставило их здесь собраться с тревогой в душе, висевшей над ними, как тяжёлое облако.
Мария села рядом с Данилой и взяла его руку в свою, потому что чувствовала, как он напряжён. Каждая мышца его тела сжата в ожидании того, что сейчас начнётся разговор, который может либо дать им надежду, либо лишить её окончательно.
– Рассказывайте, – сказал Дорофеев, отставляя чашку в сторону и доставая из кармана куртки блокнот и ручку. – Всё, что помните. Не упускайте деталей. Даже то, что кажется вам неважным, может оказаться ключевым. В моей работе бывало, что спасение человека зависело от цвета его шарфа.
Данила глубоко вздохнул и начал рассказывать – о том, как мать переехала к ним из Мурино, где жила одна в пустой квартире после смерти мужа; как он надеялся, что она поможет им с Анной и будет счастлива рядом с внучкой; как она сразу же попыталась установить свои правила в их доме, потому что за десятилетия работы заведующей детским садом привыкла управлять людьми и не могла отвыкнуть от этой манеры, даже когда её просили и убеждали этого не делать.
– Она не злой человек, – сказал доктор Береговой, и в его голосе звучала боль, которую не смог скрыть, потому что говорить о матери было для него одновременно и необходимостью, и пыткой. – Просто… не умеет иначе. Привыкла, что всё должно быть так, как она считает правильным. И когда что-то идёт не по её сценарию, начинает сопротивляться. Не хочет причинять боль, но не знает, как быть другой, и потому всё получается довольно криво.
Мария добавила свой голос к рассказу мужа – о том, как свекровь проверяла окна и требовала, чтобы Анну пеленали «правильно»; как варила кашу по утрам, даже зная, что её никто не просит; как смотрела на невестку с таким выражением, которое невозможно было назвать ни ненавистью, ни презрением, а только глубоким, безнадёжным осуждением человека, считающего себя выше и не готового признать, что есть другие способы жить.
– Валентина Павловна считала меня плохой матерью, – сказала Мария без обиды, только с усталостью и горечью. – Не говорила этого прямо, ясно давала понять. Каждый раз, когда я брала Анну на руки, кормила её, свекровь следила за мной, как за подчинённой, которая может ошибиться в любой момент. И я не выдержала. Начала сопротивляться.
Дорофеев слушал, делал пометки в блокноте, задавал уточняющие вопросы о ссорах, о том, что было сказано и как реагировала Валентина Павловна на каждый новый скандал. Постепенно перед ним вырисовывалась картина человека, который устал от борьбы и понял, что не может изменить ни себя, ни других. А ещё он, возможно, решил, что единственный выход – исчезнуть, не оставив следов.
– Она оставила записку, – сказал Данила. – Короткую. «Сынок, я уезжаю. Ты не должен выбирать между мной и Машей. Это неправильно. Живи своей жизнью, а не моей. Люблю тебя. Прости меня за всё. Мама».
– Покажите мне её, – попросил Дорофеев. – И комнату, где она жила.
Мария принесла записку, и Дорофеев долго изучал её, поворачивая под разными углами, рассматривая почерк, нажим пера, характер букв – всё то, что могло рассказать о состоянии человека.
– Она писала спокойно, – сказал наконец. – Нет дрожи в руке и резких движений. Приняла решение до того, как взяла ручку, и не сомневалась.
Они прошли в комнату, где жила Валентина Павловна. Дорофеев осмотрел её с той же тщательностью, с какой следователь осматривает место происшествия – проверил шкафы, комод, кровать, заглянул под ковёр, провёл пальцами по подоконнику, оценивая толщину слоя пыли.
– Вещи она забрала не все, – сказал он. – Часть одежды осталась. Значит, не планировала исчезновение навсегда. Или планировала, но не была до конца уверена.
– Или просто ей подумалось, что будет слишком тяжело нести, – заметил Данила.
– Она взяла с собой небольшой чемодан, с которым приехала. Был ещё большой, но мы его отнесли на чердак. Также у неё есть небольшая сумочка.
Дорофеев кивнул, записал что-то в блокнот и попросил показать фотографии Валентины Павловны. Данила переслал ему несколько снимков на смартфон – последние, где мать ещё улыбалась, ещё не знала, что её жизнь вот-вот изменится.
– Скажите, у неё есть какие-то психические заболевания? – спросил Дорофеев, когда они вернулись на кухню и снова сели за стол. – Что-то, что могло повлиять на её решение? Какие-то диагнозы, о которых вы знаете?
– Нет, – ответил Данила уверенно. – Её ментальное здоровье в полном порядке. Она была заведующей детским садом много лет, работала с детьми, проходила регулярные медосмотры. Никаких особых диагнозов.
– Может быть, всё-таки были какие-то странности, указывающие на проблемы? – продолжал Дорофеев, не сводя глаз с доктора Берегового, потому что он видел на его лице ту самую неуверенность, которая появляется у родственников, когда они говорят о здоровье близких, которые уже не молоды. – Что-то, что вы могли не заметить или не придать этому значения? Старческая забывчивость, необычные поступки, потеря ориентации в пространстве?
– Вы имеете в виду старческий маразм или болезнь Альцгеймера? – уточнила Мария, и в её голосе прозвучала та особая интонация, которую Дорофеев уже слышал в Норвегии – врача, который не любит, когда кто-то сомневается в его профессиональной компетенции.
– Именно.
– Алексей Иванович, мы здесь два доктора, – ответила она с лёгкой усмешкой. – Мы бы заметили такие симптомы. Работаем с Данилой в отделении неотложной помощи и всякого насмотрелись. Поэтому прекрасно знаем, как проявляется болезнь Альцгеймера на ранних стадиях. Поверьте, у Валентины Павловны ничего подобного не было.
– Я всё понимаю, – сказал Дорофеев мягко, но настойчиво. – Но одно дело – пациенты, и совсем другое – близкий человек, тем более живущий с вами под одной крышей. Порой глаз замыливается, не видно очевидных вещей. Вы привыкаете к человеку, не замечаете изменений, потому что они происходят постепенно. Это нормально и не делает вас плохими врачами. Это делает вас любящими родственниками.
Данила покачал головой и повторил твёрже, чем в первый раз:
– Нет, у неё с головой всё нормально. Я уверен. Она была в своём уме, знала, что делает, когда уезжала.
– А как насчёт общего состояния здоровья? – спросил Дорофеев, заглядывая в блокнот. – У неё нет каких-нибудь серьёзных заболеваний, которые могли бы на неё воздействовать? Онкология, например. Порой люди в таком состоянии, когда предчувствуют уход из жизни, могут отдалиться от родственников. Не хотят быть обузой и уходят тихо, чтобы не причинять боли.
– Мама бы мне об этом обязательно сказала, – заметил Данила, но в его голосе послышалась неуверенность, потому что вдруг понял: последние годы он занимался строительством собственной жизни. что происходило в судьбе мамы, не знал. Потому могла скрыть от него и заболевания. – Ну, если это нужно для расследования, я могу выяснить в её поликлинике.
– Да, это будет правильно. Что ж, – сказал Дорофеев, закрывая блокнот и вставая. – В таком случае я приступаю к поискам. О результатах буду сообщать вам. Но сейчас мне нужно кое-что проверить.
– Что именно? – спросила Мария, тоже вставая.
– Есть ли в посёлке камеры видеонаблюдения. Такси, которое забрало Валентину Павловну, проезжало через поселок, хочу увидеть номер машины. Сейчас это единственная зацепка.
Данила задумался на секунду.
– Насчёт систем безопасности не знаю, но у соседа напротив есть камера, которая смотрит на его внутренний двор и немного захватывает улицу. Я видел её, когда мы только переехали. Он её сам устанавливал.
– Это то, что нужно, – сказал Дорофеев. – Я пойду к нему сейчас.
– Зачем это вам? – спросил Данила, хотя уже догадывался об ответе. – Номер машины, а дальше что?
– Дальше, как говорится, будем плясать от печки, – ответил Дорофеев, надевая куртку. – Если я узнаю номер такси, смогу установить компанию, которая обслуживала заказ. Там, в свою очередь, скажут, куда они отвезли вашу мать. Это не так сложно, как кажется.
Он вышел на улицу и направился к соседнему участку – небольшому дому с зелёной крышей и аккуратным забором. Данила и Мария остались на крыльце, не зная, идти ли за ним или ждать здесь, но Дорофеев оглянулся и махнул им рукой, чтобы они оставались – ему было проще работать одному, не отвлекаясь на вопросы и объяснения.
Сосед, мужчина лет пятидесяти с добрым лицом и большими очками, оказался любезным и даже словоохотливым, когда Дорофеев представился и объяснил ситуацию. Он сразу провёл полковника в дом и показал ему монитор, на который выводилось изображение с камеры.
– Вот, смотрите, – сказал сосед, перематывая запись на то время, когда, по словам Марии, уехала свекровь. – Это было около одиннадцати утра. Я как раз вышел во двор, видел машину. Жёлтая такая. Марку точно не скажу, но машина была новенькой, с шашечками на боку.
Дорофеев смотрел на экран, не отрываясь. Камера действительно захватывала часть улицы, но такси стояло далеко, у самой калитки Береговых, и номер на ней было невозможно разглядеть – он превращался в размытое пятно, в котором не угадывались ни буквы, ни цифры.
– Номер не видно, – сказал Дорофеев. – Но я вижу характерную расцветку.
– Что это значит? – спросил сосед.
– Это таксопарк, у которого есть свой транспорт, а не агрегатор. Это уже хорошо.
– Вы знаете, какая компания?
– Есть несколько, – ответил Дорофеев, делая пометки в блокноте. – Точно пока сказать не могу. Ну, надеюсь, это выяснить. Спасибо вам за помощь.
Он вышел из дома соседа, помахал Званцевой и Береговому на прощанье, сел в свой внедорожник, достал смартфон и стал искать в интернете, сравнивая изображения машин. Вскоре ему улыбнулась удача. Автомобили такой расцветки имелись в компании «Нева-драйв». Дорофеев отыскал адрес её головного офиса. Он располагался на окраине, в районе старых промышленных зданий, где ещё сохранились гаражи и мастерские с тех времён, когда такси было государственным, а не частным бизнесом.
Дорофеев чувствовал, что ему уже повезло, потому что обычные агрегаторы, работающие в Санкт-Петербурге, – это всего лишь виртуальные организации, которые ни за что не отвечают и даже не имеют собственного транспорта, они просто соединяют водителей с клиентами через приложение, и найти через них водителя почти невозможно, потому что они не обязаны хранить данные дольше недели. Но настоящий таксопарк – это совсем другое дело. Там есть боксы для ремонта машин, гаражи, диспетчерская, архивы заказов, и водители работают официально, а значит, каждая поездка задокументирована.
Он завёл двигатель и направился в сторону города, к тому самому таксопарку, где, как он надеялся, ему скажут, куда отвезли женщину, которая вчера ещё была матерью и свекровью, а сегодня стала пропавшей, и жизнь которой теперь зависела от того, как быстро сможет найти её след.