Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 13. Глава 8
Доктор Береговой уехал на работу в начале девятого. Он поцеловал жену и спящую Анну, коротко попрощался с матерью, которая сидела за столом с чашкой чая и с выражением неземной печали смотрела в окно. Данила не заметил ничего необычного – ни особенного блеска в её глазах, ни дрожи в руках, ни той странной собранности, которая появляется у людей перед тем, как они совершают решительный поступок.
Доктор Званцева заметила. Но она не могла предвидеть, что именно задумала свекровь, потому что Валентина Павловна вела себя безупречно – помогла убрать со стола, спросила, не нужно ли сходить в магазин, даже предложила погулять с Анной во дворе, но получив отказ, не стала настаивать и ушла в свою комнату.
Оставшаяся часть утра прошла в напряжённом, но внешне спокойном сосуществовании. Мария занималась Анной, готовила обед, пыталась не думать о том, что свекровь слишком тиха и покладиста для женщины, которая ещё вчера смотрела на неё с такой ненавистью, что, казалось, это чувство могло бы прожечь дыру в стене. Она знала эту тактику – затишье перед бурей, когда враг затаивается, чтобы нанести удар в самый неожиданный момент.
Около одиннадцати, когда Анна уснула, а доктор Званцева присела на кухне с чашкой чая, чтобы перевести дух после бессонной ночи и утренних хлопот, дверь комнаты свекрови открылась. Валентина Павловна вышла, одетая в ту самую кофту, которую надевала в день приезда, и с выражением лица, которое доктор Званцева не могла расшифровать – в нём не было ни злобы, ни обиды, ни даже той привычной усталой покорности судьбе, которая так часто появлялась на лице свекрови в последние дни. Было в нём что-то новое, что доктор Званцева никогда раньше не видела, и это что-то заставило её внутренне подобраться, как поступает хирург перед сложной операцией, когда заранее знает, что пациент может не выжить.
– Маша, – сказала Валентина Павловна, садясь напротив и складывая руки на столе так, как она делала всегда, когда собиралась говорить о чём-то важном. – Я хочу поговорить с тобой, пока Данилы нет. Как женщина с женщиной. Без свидетелей.
Доктор Званцева отставила чашку и посмотрела на свекровь в упор, стараясь угадать, что последует за этим вступлением – очередная попытка навязать свою волю под видом дружеской беседы или нечто более серьёзное, то, что изменит их жизнь раз и навсегда.
– Я слушаю, – сказала она.
– Ты знаешь, что я тебя не люблю, – начала Валентина Павловна, и в её голосе не было ни вызова, ни агрессии – только констатация факта, произнесённая с той же интонацией, с какой человек говорит о погоде за окном. – Я никогда не скрывала этого. И ты меня не любишь. То есть это у нас взаимно и не изменится, даже если мы проживём под одной крышей до самой моей смерти.
Доктор Званцева молчала, потому что возражать было бессмысленно – всё, что сказала свекровь, было чистой правдой, которую нельзя было отрицать, не солгав при этом себе и ей.
– Но я хочу, чтобы ты знала одну вещь, – продолжила Валентина Павловна, и в её голосе впервые за всё время разговора появилась та самая дрожь, которая появляется у людей, когда они говорят о чём-то, что действительно имеет для них значение. – Я никогда не желала тебе зла. Мне всегда хотелось только одного: чтобы сын был счастлив. Думала, что знаю, как это сделать. Для этого всего лишь нужно быть рядом, контролировать его жизнь и защищать от всех ошибок, которые Данила может совершить. К сожалению, я в этом ошибалась.
Доктор Званцева не поверила этим словам – слишком много раз она слышала от свекрови обещания измениться и видела, как эти обещания разбивались о реальность, в которой Валентина Павловна не могла отказаться от своей потребности управлять и контролировать всё вокруг себя.
– Простите, но я вам не верю, – сказала Мария прямо, потому что устала играть в игры и делать вид, что не замечает манипуляций; устала ждать, когда свекровь нанесёт очередной удар. – Вы говорите это уже в третий раз. После скандала обещаете, что всё будет по-другому, а потом нарушаете свои обещания. Я больше не верю ни одному вашему слову.
Валентина Павловна посмотрела на невестку, и в её взгляде мелькнуло что-то, чего доктор Званцева не ожидала увидеть – не обида, не гнев, а что-то похожее на уважение, как будто свекровь наконец признала в ней равного противника, достойного того, чтобы с ним считаться.
– Ты права, – сказала Валентина Павловна. – Ты абсолютно права. Я обещала измениться и ничего не сделала. Обещала не лезть в вашу жизнь, но лезла. Обещала не проверять окна и не варить кашу по утрам, а потом… Да ты и сама всё знаешь. Я не могу измениться, Маша. Слишком старая для перемен и привыкла быть такой, какая есть. Как говорится, старого пса новым трюкам не обучишь, – она усмехнулась.
В её голосе не было самобичевания – была горькая, почти философская констатация факта, которая не требовала ни жалости, ни утешения, ни даже понимания. Она просто говорила правду, что была страшнее любых обвинений, потому что означала: Валентина Павловна осознаёт свою природу, но не может с ней бороться, как не может человек с ампутированной ногой научиться ходить без протеза.
– Не нужно на себя наговаривать, – сказала Мария после долгой паузы. – При всех ваших недостатках я видела, как вы с любовью смотрите на Анну и готовите ужин для нас с Данилой. Вы расплакались, когда он пригрозил вам отъездом. Это значит, что вы нас любите, Валентина Павловна, при всех своих особенных чертах характера. Просто ваша любовь слишком часто причиняет боль тем, на кого она обращена.
– Потому что я не умею любить по-другому, – ответила Валентина Павловна, и в её голосе прозвучала такая глубокая, вековая усталость, что Мария почувствовала, как внутри неё шевельнулась жалость – чувство, которое она так старательно подавляла в себе все эти недели, опасаясь, что, пожалев свекровь, перестанет защищать себя и Анну. – Я выросла в ту эпоху, когда любить никто не учил, а вместо этого прививали навык, как ставить цель и достигать её. Я выросла в системе, где любовь – это роскошь, буржуазный предрассудок. Нам всегда с детства внушали, что любить надо Родину, Советскую власть и коллектив. Это слишком крепко въелось мне в кровь. Потому не знаю, как выйти из этой системы и научиться быть другой.
– Вы уедете, – сказала доктор Званцева, и это был не вопрос, а утверждение, так как видела по лицу свекрови: решение принято и ничто не сможет его изменить.
– Да, – ответила Валентина Павловна. – Сегодня. Уже собрала вещи. Вызову такси, как только мы закончим разговор.
– Куда?
– В Мурино, домой. Буду жить одна, как раньше. Смотреть телевизор, поливать цветы, вспоминать мужа. Жить тихо и спокойно, никому не мешая.
– Вы не будете мешать, – сказала доктор Званцева, и она удивилась тому, что говорит это, потому что ещё вчера она хотела только одного – чтобы свекровь исчезла из их жизни навсегда. –Можете остаться. Если согласитесь на наши условия.
– Не могу, Маша. Уже пробовала. Не получается. Пыталась быть хорошей свекровью и матерью, но умею быть не хорошей, а какая есть. Если останусь, снова начну контролировать, командовать и тебя раздражать. Не хочу этого. Не надо, чтобы Анна росла в обстановке постоянной войны, а Данила выбирал между мной и тобой. Поэтому уезжаю.
Она встала.
– Передай Даниле, – сказала Валентина Павловна, останавливаясь в дверях кухни, – что я его люблю. И скажи Анне, когда вырастет, что бабушка её любила. Даже если не смогла показать это правильно.
Она ушла, и через несколько минут доктор Званцева услышала, как открылась входная дверь, как скрипнула калитка, как завелся мотор такси и как машина уехала по дороге, ведущей из посёлка в сторону города. Мария осталась одна на кухне, с остывшим чаем, с пустой тарелкой, с чувством, что произошло нечто важное, изменившее жизнь навсегда, хотя внешне всё осталось прежним. Она написала Даниле сообщение: «Твоя мать только что уехала на такси».
Доктор Береговой перезвонил через час, когда операция закончилась и он увидел сообщение жены. В его голосе звучала такая тревога, что доктор Званцева поняла: тоже не знает, куда отправилась Валентина Павловна, и отсутствие тревожит его больше, чем скандал или ссора.
– Она что-нибудь говорила? – спросил он. – Куда собиралась?
– Сказала, что возвращается в Мурино. Будет жить одна. Не хочет никому мешать.
– Ладно, я позвоню ей сам, попробую выяснить, как она себя чувствует. И что думает.
Данила набрал номер матери, но телефон оказался выключен. Тогда он позвонил её соседке, живущей в квартире напротив. Та ответила, что давно Валентину Павловну не видела. Дверь у неё заперта, свет внутри не горит. И вообще туда никто не приходил. После этого Береговой снова попытался дозвониться до матери и опять услышал, что абонент недоступен. Написал ей сообщение. То повисло без значка «доставлено». Он звонил ещё и ещё, но каждый раз слышал один и тот же механический голос, сообщающий, что телефон выключен или находится вне зоны действия сети.
С трудом доработав смену, доктор Береговой поспешил домой. Там, быстро раздевшись, он прошёл в комнату матери. Походила, открывая комод, шкаф, заглянув в под кровать, где она обычно держала свой чемодан. Нигде ни одной вещи. Только на прикроватной тумбочке записка: «Сынок, я уезжаю. Ты не должен выбирать между мной и Машей. Это неправильно. Живи своей жизнью, а не моей. Люблю тебя. Прости меня за всё. Мама».
В течение последних нескольких часов до глубокого вечера доктор Береговой снова и снова пытался дозвониться до матери. Дважды он набирал номер её соседки, и та неизменно отвечала, что она уже и звонила, и стучала в квартиру Валентины Павловны, но там никого нет. «Я даже счётчик проверила, не крутится», – заметила она.
Расстроенный Данила уселся на кухне, глядя на тёмный экран смартфона.
– Если ты так сильно о ней беспокоишься, то нужно позвонить в полицию, – сказала доктор Званцева, и её голос был спокойным, хотя внутри у неё всё дрожало от волнения за свекровь, которую она ненавидела ещё вчера, но та по-прежнему оставалась матерью её мужа и бабушкой её дочери.
Данила позвонил в полицию. Дежурный ответил ровным, безразличным голосом, сообщил, что для подачи заявления о пропаже человека должно пройти не менее трёх суток, если нет признаков насильственного исчезновения, и предложил подождать, потому что взрослый человек имеет право уехать куда угодно, не предупреждая родственников, и это не является преступлением.
– Три дня! – закричал Данила в трубку. – Она старая женщина! У неё больное сердце! Она не отвечает на звонки! Она могла упасть, ей могло стать плохо, она могла…
Дежурный остался непреклонен – закон есть закон, и никто не может его нарушить, даже если у тебя пропала мать и ты страшно за нее волнуешься. Доктор Береговой положил телефон, сел на стул, уронил голову на руки и просидел так несколько минут, не двигаясь, не говоря ни слова. Мария стояла рядом, держа на руках проснувшуюся Анну, и не знала, что делать – утешать мужа было бесполезно, потому что он не слышал ничего, кроме собственного отчаяния, предлагать помощь бессмысленно, – сама не знала, как найти свекровь, которая исчезла без следа.
– Даня, давай позвоним Алексею Ивановичу Дорофееву. Помнишь, когда мы с ним последний раз виделись, он сказал, что если будут какие-то проблемы, то мы смело можем к нему обращаться. И он не откажет в помощи.
Береговой поднял голову и с надеждой посмотрел на жену.
– Какая же ты у меня всё-таки умница, Маша, – он взял смартфон, принялся листать адресную книгу. Нажал кнопку вызова. Гудки шли долго – три, четыре, пять, – и он уже хотел сбросить, когда в трубке раздался знакомый голос.
– Дорофеев слушает.
– Алексей Иванович, здравствуйте, – сказал глава семьи. – Это Данила Береговой.
– Привет, привет, норвежский узник, – шутливо заметил бывший начальник уголовного розыска. – Думал, уже больше никогда не услышимся. Совсем вы со своей Машей забыли старика? Как она там, кстати, родила?
– Да, родила совсем недавно, дочку Аней назвали.
– О, поздравляю, поздравляю, молодцы! У них всё хорошо?
– Да, всё отлично. Спасибо вам ещё раз за то, что спасли нас.
– Ну, это не меня, это Элли Печерскую надо благодарить и ставить ей свечки за здравие.
– Да, конечно. Но... – голос Данилы стал очень серьёзным. – У нас тут новая проблема образовалась.
– Слушаю внимательно.
– Алексей Иванович… Моя мать пропала. Она уехала из дома сегодня утром, сказав, что возвращается к себе в квартиру в Мурино. Только уже много часов прошло, а соседка говорит, что туда никто не приезжал. Я в полицию обратился, мне там сказали ждать три дня. Но я столько не выдержу. Она ведь пожилая женщина, у неё больное сердце.
– И ты хочешь, чтобы я занялся её поисками, правильно? – спросил Дорофеев.
– Разумеется, если у вас есть для этого желание и время. Насчёт расходов можете не беспокоиться, мы с Марией всё оплатим.
– Ну, про расходы-то я думаю в последнюю очередь, – ответил Алексей Иванович. – Так, давайте вот что сделаем. Я сейчас приеду к вам, и мы обстоятельно обо всём поговорим. Какой у вас адрес? Вы же не сидите до сих пор на той квартире, куда я вас привёз?
– Нет-нет. Мы теперь живём в посёлке «Сосновый берег». Купили здесь дом недалеко от Печерской.
– Надо же. Поздравляю, отличный выбор. Хорошо, ждите меня, я буду примерно через час. И вот ещё что. Не нужно больше никому звонить. Это может только всё окончательно запутать, да и людей напрягать не надо попусту.
– Спасибо, Алексей Иванович. Спасибо.
– Не благодари раньше времени. Мы ещё не нашли твою мать.
Данила положил трубку и посмотрел на жену. В его глазах уже не было того отчаяния, что несколько минут назад. Вместо него появилась надежда.
– Он приедет, – сказал Данила. – Через час.
Доктор Званцева кивнула, прижимая к себе Анну, и в этот момент она поняла, что, как бы ни относилась к свекрови, как бы ни ненавидела её за всё, что та сделала за последние недели, она не хотела, чтобы с Валентиной Павловной случилось что-то плохое. Потому что потерять мать, даже самую сложную и токсичную, – это боль, которую она не пожелала бы своему мужу даже в самые страшные моменты их совместной жизни.
Они ждали. Анна уснула. Доктор Званцева стояла у окна и смотрела на пустую дорогу, ведущую к их дому, ожидая появления машины полковника Дорофеева, человека, который уже однажды спас их, и надеялась, что он сможет сделать это ещё раз. Данила сидел на крыльце, сжимая в руке телефон, и смотрел на посёлок, думая о том, как быстро способно всё разрушиться: вот жил рядом человек, да, он создавал проблемы, но при этом оставался родным и близким, а потом вдруг взял и пропал.
Из-за поворота показался чёрный внедорожник, и Данила встал, чувствуя, как сердце забилось чаще, потому что знал – человек, который сейчас приедет, знает, как искать пропавших людей. Он доказал это, когда отыскал родителей Элины Печерской, а потом сумел найти Данилу в норвежской тюрьме и Марию в тамошнем захолустье.