Я стояла босиком на мартовском снегу и смотрела, как догорает мой дом. Искры взлетали в чёрное небо и гасли где-то там, куда не дотянуться. У меня не осталось ничего: ни документов, ни одежды, ни фотографий родителей.
Только собаки жались к ногам и скулили. Я не плакала. Я вообще разучилась плакать. А через месяц к моему вагончику подъехал чёрный джип и всё изменилось.
Дом сгорел в ночь. Я выскочила в одной ночной рубашке, накинув старый армейский бушлат, и стояла, вжимая ступни в ледяной наст, пока пламя пожирало стены.
Горело жарко, весело, с треском, словно дом торопился исчезнуть. Я спасла только паспорт, сунув его за пазуху, и клетку с раненым вороном, которую выволокла в последний момент.
Всё остальное, письма отца, мамин фарфоровый сервиз, бабушкины иконы, тёплые вещи, запасы муки и сахара, превратилось в золу за три часа.
Пожарная машина из райцентра доехала только к рассвету. К тому времени от дома остались обугленные балки и запах гари.
Я переселилась в строительный вагончик, железную коробку с одним окошком, ржавой печкой-буржуйкой и вечным запахом солярки. Спала на продавленной раскладушке, умывалась ледяной водой из ручья, ела из помятой алюминиевой миски.
Денег не было. Я работала смотрителем на биостанции, платили сущие гроши. А на попечении у меня были собаки, приют для покалеченных зверей и птиц: лиса без глаза, ястреб-осоед со сломанным крылом, филин с контузией.
Их надо было кормить каждый день, лечить, убирать вольеры. Люди помогали, присылали кто крупу, кто бинты, кто немного наличных. Но на постройку нового дома этих средств не хватило бы и через десять лет.
Я уже почти смирилась с тем, что остаток жизни проведу в этой конуре, когда у ворот остановился внедорожник.
Дело было в начале апреля. Снег уже сошёл, но дороги превратились в месиво: грязь, лужи, остатки ледяной корки.
Я вышла на шум мотора и увидела мужчину, который осторожно выбирался из машины, явно опасаясь испачкать обувь. Обувь, надо сказать, была знатная, дорогие ботинки из мягкой кожи, явно ручной работы. Пальто графитового цвета, явно не для наших краёв. В руках он держал небольшой кожаный портфель.
Собаки зашлись лаем, но я цыкнула, притихли.
- Вы Вера Игнатьевна Соболева? - спросил он, осторожно ступая по раскисшей земле.
Ботинки увязали в грязи почти по щиколотку, и он морщился, но старался не подавать виду.
- Ну я, - ответила я, не двигаясь с места.
- Мне сказали, у вас можно укрыться на время. Что вы помогаете.
Я усмехнулась. Помогаю? Кому помогаю? Зверям, да. Людям в последний раз я помогала, когда подвозила соседа до больницы. Да и было это года три назад.
- Вам, наверное, дом нужно восстановить? - продолжал он, оглядывая пожарище за моей спиной. - Я могу дать денег. Много.
Я прищурилась.
- С чего такая щедрость?
- Мне нужно где-то переждать пару месяцев. Подальше от города, от людей, от камер.
Бабушка моя родом из этих краёв. Вот я и подумал…
- Что натворил? - перебила я. - Украл, убил, от жены прячешься?
Он не обиделся. Уголки губ чуть дрогнули, не то улыбка, не то горькая усмешка.
- Ничего такого. Просто увидел то, чего не должен был видеть. Дела, связанные с моей компанией. Теперь кое-кому выгодно, чтобы я замолчал. Навсегда.
Я смотрела на него долго, может, с минуту. Лицо усталое, под глазами тени, щетина, явно нервничал и не спал. Но руки не тряслись, взгляд был прямым, не бегал. Так смотрят те, кому действительно страшно, но кто не привык показывать страх.
- Жить-то где собрался? - спросила я. - У меня вагончик да старая баня за участком.
- Баня подойдёт, - быстро ответил он.
Я хмыкнула. Баня была тёплой, добротной, но всё же баней: с полатями, каменкой и запахом веников. Городской пижон в бане. Звучало как анекдот.
- Ладно, - сказала я. - Деньги вперёд. И баня твоя.
Он полез в портфель, достал конверт. Я взяла, не пересчитывая. Сумма была такая, что новый дом можно отстроить дважды. Внутри шевельнулось что-то давно забытое, кажется, надежда.
Звали его Вадим. Он оказался владельцем какой-то технологической компании, искусственный интеллект, нейросети, всё то, в чём я ничего не понимала и понимать не хотела.
Мой мир состоял из леса, следов на снегу, птичьих голосов и повадок зверей. Его мир из кода, бирж, стартапов и патентов. Мы говорили на разных языках.
Первая неделя стала для него катастрофой. Я-то думала, главной проблемой будут удобства, отсутствие душа и нормального туалета. Но Вадима подкосило другое: здесь не было интернета. Вообще.
Телефон ловил связь только на одном пригорке, да и то нужно было поднять руку и повернуться на юго-восток. Он ходил туда каждые два часа, стоял в своём пальто, матерился шёпотом в трубку и возвращался злой, продрогший и несчастный.
Он не умел топить печь. Я показала, он покивал, сделал вид, что понял, а через полчаса баня наполнилась дымом, и я, ругаясь сквозь зубы, снова всё переделывала.
Он не умел носить воду. Ведро опрокидывалось, верёвка выскальзывала из пальцев, и однажды он уронил ведро в колодец, я доставала его багром два часа, пока он стоял рядом и бормотал извинения.
- Беспомощный ты, как котёнок, - сказала я в сердцах. - И за что тебе только деньги такие платят?
- За то, что я быстрее других решаю сложные задачи, - ответил он с обидой.
- Ну вот задачу с ведром ты решил блестяще.
Он дулся, уходил на пригорок, ловил сеть и ругался.
А потом случилось странное.
Я ушла на весь день, проверяла фотоловушки на медвежьем маршруте. Вернулась уже в сумерках, вымокшая до нитки, потому что не рассчитала и провалилась в ручей. Захожу в вагончик, а там тепло, печка гудит, и на столе стоит кастрюля.
- Есть хочешь? - спросил Вадим, заглядывая в дверь. - Я тут сварил. Перловка с тушёнкой.
Я уставилась на кастрюлю. Потом на него. Руки у него были красными, обожжёнными, то ли паром, то ли об печку, на свитере красовалась дыра с подпалинами. Он явно провозился с готовкой полдня.
- Сам?
- Сам.
- И печку сам?
- Сам. Только задвижку не закрывал. Ты говорила, угореть можно.
Продолжение👇👇👇👇👇👇👇👇
Рекомендуем прочитать:👇👇👇👇👇👇👇👇